Обрученные судьбой полностью

— Ты видишь, Владусь, — шептал ему дядя, когда, проведав о том, что случилось, нашел того в небольшой комнатке покоев Ксении. — Она иная, и такой, какой ты желаешь видеть ее, никогда не станет. Она переменила платье, но не душу. Vulpes pilum mutat, non mores {7}. Ты должен понять это ныне, пока еще vinculum matrimonii {8} не стали твоими оковами до конца дней твоих или панны. Пойми же то! Шляхта, что в Замке ныне, уже вовсю…

— Уймись, прошу тебя, — шептал ему в ответ Владислав, душа которого замирала всякий раз, когда до него долетал тихий плач из соседней спаленки. — Прошу ни слова более…

Под утро, когда за оконцем заалел край земли, окрашивая не только небосвод, но и снежный покров в красивые оттенки от розового до голубого цветов, Владислав решительно двинулся в спаленку к Ксении, сжал ее плечо, заставляя прервать молитву.

— Кони запряжены, — тихо произнес он. — Ежи отвезет тебя в твой храм. Надеюсь, под его сводами тебе станет покойнее.

Глаза Ксении стали такими огромными от удивления при этой вести, что в любой другой момент он бы рассмеялся, настолько забавной она выглядела ныне. Но сейчас только губы сжал плотнее, отмечая полоски слез на ее щеках, ее все еще перепуганный перед Божьим гневом взгляд. «Ей бы в храм, пан Владислав, пусть ее душа покой почует и благость от патеров», сказал тогда Тадеуш, так тонко прочувствовавший ее кохану. И Владислав готов был пойти на этот шаг. Пусть даже станет явью для всех его осведомленность о нарушении законов королевства и наставлений отца в землях Заславских. Да что там говорить — он был готов вырвать из своей груди сердце и положить к ее ногам, если это вернет ту, прежнюю Ксению, смех которой звонким колокольцем разлетался под крышей Замка.

На удивление Владислава дядя Сикстус одобрил его затею, а не гневно прервал его, когда тот только заговорил о подобной поездке. Он же предложил Ежи в провожатые Ксении.

— Пан позаботится о панне Ксении, не даст ее в обиду, коли схизма встретит ее недобро у дверей храма, — и, заметив недоуменный взгляд Владислава, пояснил. — Неужто ты забыл, как кляли твою мать всякий раз, как та ехала в греческий костел до того, как она получила благословение патриарха? Как изгалялась схизма, клеймя ее в блуде? Панна Ксения в том же положении…

И Владислав счел решение послать во главе гайдуков Ежи весьма разумным, принимая во внимание доводы дяди, попросил своего старого товарища поехать вместе с панной в лесную чащу, где схизма установила свой храм. Он еще долго смотрел со стены на дорогу, по которой удалялся от Замка небольшой отряд, сопровождая сани, что уносили Ксению, закутанную в меха.

Владислав до сих пор ощущал холод ее рук и губ, когда он прощался с ней. Она только кивнула в ответ, обессиленная от слез и душевных мук, и он почувствовал, как замерло его сердце. Под ее небесно-голубыми глазами залегли темные тени, лицо было белым, словно мех горностая, что обрамлял ныне его. Она до боли была схожа ныне с той утопленницей, что когда приходила к Владиславу во сне, и это осознание наполнило его душу каким-то странным предчувствием. Оттого-то шляхтич так долго не мог уйти с этого места на открытой площадке крепостной стены, несмотря на все дурные воспоминания, связанные с ним.

— Что с тобой, Владусь? Не томи свою душу ныне. Пан Смирец — homo omnium horarum {9}, он верен своему долгу и слову, я уверен в том, — проговорил дядя, стоявший за его спиной, а потом положил ладонь на его плечо, несильно сжал его в знак поддержки. — Пойдем, ты должен ныне быть с шляхтой. Следующего дня им выбирать подкомория, и нужно проведать их настрой, нужно узнать, не пустили ли ростки семена, что заложил в их души Юзеф, пуская им в уши худые толки.

— Скажи, дядя, ксендз схизмы, священник греческий может принудить ее уйти из мира дабы искупить грехи ее? Ведь грехи ее велики перед схизмой… мой грех велик… — не сумев толком распознать, что вдруг мелькнуло при этих словах в голосе Владислава, бискуп нахмурился. Он даже не подумал, что возможно, священник греческой церкви направит панну на уход в обитель святую, на отречение от мирского зла, что толкает ее душу в пучину греха. Отчего он сам не говорил о том с московиткой? Быть может, и греха на душу брать тогда бы не пришлось, планируя то, о чем даже думать бискупу не хотелось ныне.

А потом Владислав тряхнул головой, словно отгоняя тягостные для него мысли, и произнес слова, от которых у епископа сжалось сердце. Нет, не от их содержания, каким бы пугающим оно ни было, а от холода и безразличия тона, которым Владислав проговорил их.

— Надеюсь, у попа хватит разума не советовать того Ксении, ибо если она последует тому совету и удалится за стены монастырские, мне не станет труда убрать те стены меж нами.

Сказал, и сам же усомнился в истинности своих намерений. Довольно ли будет в нем силы пойти наперекор желаниям Ксении? Довольно ли духа увезти ее силой из святого для нее места?