— Не думаю, что греческий поп пойдет на то, — медленно произнес епископ, кутаясь в плащ, скрывая голову по уши в мехе ворота, чтобы укрыть их пронизывающего холодного ветра. — Он ведает, кто она. А потому должен знать, к каким последствиям может привести подобное решение. Ты должен заняться своими делами и отринуть на время мысли о том. Иного и быть не может — она непременно вернется, Владусь.
Хотя его мысли и противоречили той уверенности, с которой он ныне уводил Владислава с крепостной стены. Ведь бискуп уже полагал, что московитке не суждено пересечь ворота брамы, не зря же с ней отправился Ежи, хмурый и молчаливый. Епископ не знал, как это случится — перевернутся ли сани на крутом повороте или произойдет другая трагическая случайность. Но он уже планировал нынче же вечером перед распятием произнести покаянные молитвы, искренне сожалея, что пришлось прибегнуть к подобным мерам. Placeat Deo!
И произнося патеры, стоя на коленях перед высоким распятием, что он возил с собой в поездках, епископ не знал, что в это же самое время, тихо роняя слезы, на коленях стоит и Ксения под темным куполом православной церкви. Храм не был похож на те, в которые она ходила в Московии. Не было аккуратных и воздушных «луковичек» куполов, не было позолоты и ярких красок при росписи стен и потолка. Но зато здесь были образа, к которым она так привыкла, тихо потрескивали тонкие свечи, горящие в светильниках перед святыми ликами.
Она ужасалась увидеть укор и осуждение во взгляде священника, который аккуратно отворил ворота грубо сколоченного тына, окружающего затерявшуюся в глухомани леса небольшую церквушку. Но его глаза были полны только любопытства и внимания, в них совсем не было страха перед суровыми гайдуками, что кричали на него в голос, требуя пропустить сани панны внутрь.
Иерей отказался это сделать, упирая, что на двор церкви нельзя животным, и тогда один из гайдуков размахнулся и хлестнул его плетью, вырвав тем самым Ксению из того полусна, в котором она пребывала со вчерашнего дня. Под удивленными взглядами гайдуков она выскользнула из саней и на коленях поползла к священнику, замершему в воротах, крестясь и кладя покаянные поклоны. Иерей широкими шагами пошел к ней навстречу, остановил ее.
— Грешна я, отче, — прошептала Ксения, когда он положил руки на ее плечи, останавливая ее поклон. Под понимающим и ласковым взглядом из голубых глаз снова потекли слезы.
Она боялась, что он отстранится от нее, откажется принять, скажет, что недостойна она пересечь порога святого, но священник поднял ее с колен и поманил за собой, без лишних слов угадав то смятение, что терзало ей душу. У самого порога она снова упала на колени, поползла внутрь церкви до аналоя, ощущая, как медленно отступает ужас, как уходят сомнения. Словно крылом, укрыл ее от всего зла, что оставила Ксения за порогом, епитрахилью иерей.
— Что ты желаешь исповедовать перед ликом Божьим? — спросил священник после молитвы, и она рассказала тогда все, открыв свою душу, как ни открывала никому до того. Разве что Владиславу… Но ведь и от Владислава у нее были тайны, и от Владислава она скрывала некоторые мысли и намерения, разве нет?
А тут же открылась полностью, как и должно на исповеди, чувствуя, как освобождается душа, становится такой легкой, что самой Ксении начинало казаться, что вот-вот она поднимется с колен и вспорхнет прямо под купол.
— Выйдя отсюда, впадешь ли в грех блуда сызнова? — и это было основным вопросом на той исповеди, ведь каясь во многих грехах своих, Ксения запнулась именно на этом. Сможет ли она отказать Владиславу в плотской любви? Сумеет ли удержать себя, когда только от одного его взгляда она чувствует огонь в душе и теле? — Без таинства венчания не должно с мужем жить, а приложиться к чаше с еретиком латинянином невозможно. То есть предательство церкви, предательство Христа. А уж после заключения Унии экзарх тем паче не даст своего благословения на то. Или отпасть от церкви решила? В ересь уйти?
Ксения отвела глаза в сторону от его пытливого взгляда, уже стыдясь в глубине души тех мыслей, что когда-то пришли в голову. Сменить веру… подтверждались ее опасения, что нет худшего греха для православного человека, как веру переменить. И, несмотря на ту легкость, что была ныне в душе, снова стала набегать тень на ее лицо.
— Не ведаю я, как поступить мне должно, — прошептала она, сжимая ладони в волнении. — Будто по чаще лесной блуждаю, не вижу пути верного. Не сохранить мне веры, вон сколько грехов по неведению совершила, за что приму без ропота любое искупление. Как быть мне? Подскажи. Как удержаться в вере, но остаться верной своему сердцу, что так и тянется к латинянину? Моя любовь — грех…
