Обрученные судьбой полностью

— Мне было тогда семь лет отроду, — проговорил Владислав, и Ксения резко подняла на него глаза, ошеломленная его словами. — Отец взял меня и старших братьев на охоту. Я тогда плохо ездил верхом и отстал от охотников. Подле меня были только несколько ловчих да Ежи. Мы шли тогда на оленей, а наткнулись на вепря. Ты видала его когда-либо? О, это был диковинный зверь! Такой огромный, с такими клыками длинными и острыми. Мне он тогда показался истинным чудовищем из тех сказок, что рассказывала нянька. Вепрь тут же распознал в нас угрозу и ринулся в бой. Все произошло так быстро, что я даже глазом моргнуть не успел, даже не испугался. Миг, и моя лошадь валится на землю, подминая мою ногу под себя, лишая меня возможности двигаться. А потом один из ловчих кинулся вепрю наперерез, когда тот разогнался для второй атаки на меня. Клыки вепря вспороли ему живот прямо у меня на глазах. Я настолько ошалел от увиденного, что даже не делал попыток отползти от этого страшного зверя, рвущего человека подле меня так близко, что я мог коснуться его рукой. А потом на вепря налетел Ежи и все колол и колол его мечом, пока тот не издох. Я еще долго видел во сне этого ловчего, истекающего кровью. Отец сказал тогда, что так бывает в первый раз. Это просто надо забыть, как страшный сон, выкинуть из головы и никогда боле к тому не воротаться. Я говорю это тебе не к тому, чтобы напугать тебя. Я говорю это потому, что это жизнь, моя драга. В ней есть добро и зло, болезни и смерть, и от того никуда не деться. И чем быстрее ты усвоишь эту истину, тем легче будет в дальнейшем. В Московии война и разруха, а смерть вечная их спутница.

Ксения не стала возражать, как бы ни хотелось ей того в этот момент, промолчала, снова и снова обдумывая его слова, а после спросила тихо:

— Ты еще долго тогда видел его во сне? Того ловчего…

Владислав вдруг повернулся к ней, взглянул на ее бледное лицо. Ее боль отчего-то пронимала до самого нутра, а ее страх заставлял ринуться на ее защиту. И нельзя было сказать, что его не беспокоило это. Разум кричал криком не подходить к ней боле, не касаться ее, но сердце приказало ему обнять ее, такую растерянную ныне, успокоить ее в своих руках. И он подчинился сердцу — привлек ее к себе, с каким-то странным удовольствием отмечая ее податливость, ее отклик на его ласку. Она так прижалась к нему, положив голову на его плечо…

— Еще несколько тыдзеней {2}, - признался Владислав, гладя ее по плечу через тонкую ткань рубахи. — Мать тогда снова поссорилась с отцом, забрала меня и уехала в Белоброды. Она всегда там скрывалась, коли что не по ней было. Она злилась на него, что тот взял меня на охоту, не посоветовавшись с ней, кричала, что я слишком мал для этого. А отец злился и отвечал ей, что не желает растить двеба {3} … э… слабого. И еще кричал, что будет все по его воле, по его решению. А она ушла в разгаре ссоры, а утром, пока еще все спали, увезла меня в Белоброды тогда.

Ксения поежилась от легкого холода, что проникал под рубаху, и Владислав замолчал. Натянул на ее плечи сползший летник, укутывая ее, прижал к себе еще крепче, согревая теплом своего тела. И Ксения прижалась к нему еще теснее, кладя руку на его грудь, прямо на то место, где гулко билось его сердце. Он потерся ласково носом о ее макушку, покрытую тканью повойника, а после продолжил:

— Они всегда спорили. Мои отец и мать. Моментально вспыхивали от любой мелочи. Ежи как-то сказал, что в них говорили старые скрытые обиды друг на друга: отец не простил матери, что она так и не приняла католичество, не отринула холопскую {4} веру, как обещала когда-то, а мать… мама не смогла простить отцу тех женщин, что появились со временем в его жизни. Она сбегала от него в Белоброды, село со шляхетским двором, на одной из его земель, что он отписал в мое владение при рождении. Он ехал вслед, возвращал ее в замок. Тихое перемирие в несколько тыдзеней, и снова ссоры, снова отъезд. Никто не желал признавать себя виноватым, до последнего стоял на своем. А вскоре их ожидал окончательный разрыв. Отец отвез меня, когда мне минуло десять лет, в монастырскую школу в Вильно, следуя традиции семьи — один из младших сыновей Заславских должен служить Господу и церкви. Мать не смогла простить ему, что ее сын станет католическим священником, несмотря на все ее уговоры, и, едва оправившись от родов, пользуясь отъездом отца, уехала в Белоброды, где крестила сестру в православную веру, презрев свою клятву воспитать детей только в католической вере. Отец был страшно зол тогда, так зол, что не стал ее возвращать, отписал ей, что она вольна оставаться там, где живет, согласно своей воле. Вот так они и жили — раздельно, кляня друг друга вслух и по-прежнему храня глубоко в сердце свою любовь. Я как-то спросил мать, отчего она не поедет к отцу, если так плачет ночами, если страдает без него, а она вдруг напустила на себя хладный вид, сказала, что нет ее вины в разладе меж ними, что только отец виноват в их затянувшейся ссоре, как зачинщик ее.