Обрученные судьбой полностью

Владислав замолчал, вспоминая, как мать тогда погладила его по коротко стриженым волосам. Ему тогда было двенадцать лет, отец уже вернул его из Вильно, потеряв к тому времени одного из своих старших сыновей. Он жил в замке подле отца, но тот все же давал ему возможность наносить частые визиты в Белоброды, видеться с матерью и маленькой сестрой, сам, однако, никогда не сопровождал его в имение, предпочитая избегать встреч с женой. Владислав полагал, что откровенность матери тогда была обусловлена тем, что он застал ее врасплох, горько плачущей, одной из ночей.

— Я никогда не смогу простить ему той боли, что он причинил мне. Никогда не смогу простить тех женщин, что были в его… его замке. Никогда не смогу простить, что он смог жить вдали от нас — от меня, от своей дочери. Не приведи Господь тебе испытать и части той боли, что тревожит мое сердце ныне, что не дает мне покоя, — проговорила мать, а потом вдруг взяла его лицо в ладони и взглянула ему прямо в глаза долгим внимательным взором, проникающим прямо в душу. — Никого и никогда не пускай в свое сердце. Коли сумеешь сделать это, никто и никогда не разобьет его тебе! Запомни это, сыне!

Наутро мать, правда, пыталась свести тот разговор к шутке, уверяя, что говорила несерьезно, что была слишком расстроена, но эта их полуночная беседа навсегда отпечаталась в голове Владислава. Может, потому он и не был женат в свои годы.

— Я тогда почувствовал обиду матери, как свою собственную, — продолжил Владислав свой рассказ. — Стал считать отца виноватым в том разладе меж ними, не желая признавать вины матери в нем. Начал грубить ему и его дамам, делал его шляхетским шлюхам разные каверзы, доводя их до слез, а в отце вызывая приступы ярости, стал жить во всем ему наперекор. Когда мне исполнилось пятнадцать, убежал из дома, чтобы поступить в королевское войско. Меня быстро отыскали и вернули домой. Отец тогда лично выпорол меня да так, что я ни сидеть, ни лежать долго не мог, приговаривая, что негоже шляхетскому сыну из обид про гонор свой забывать и низким чином в рать королевскую идти. Я еще несколько раз сбегал, но снова и снова был возращен в Заславский замок. А через два года приняли унию {5}, и у отца появилась возможность влиять на меня, ведь мать, верная своей вере, помогала скрываться противникам церковного объединения, укрывала попов у себя в вотчине, презирая законы королевские и церковные. Хотя ныне я не верю, что он выдал бы мать властям, тогда я принял все за чистую монету. Но я безмерно благодарен, что он тогда позволил мне вступить в королевское войско ротмистом {6}, помог снарядить свою родовую хоругвь, с которой я пошел на службу. Все они, — Владислав махнул рукой в сторону спящего лагеря за своей спиной. — Все прошли со мной долгие годы бок о бок и в мире, и в сечи, а некоторым я обязан душой {7} своей. Мы бились вместе за Покутье, были в битве под Буковой с паном Замойским {8}, на границе били турок. А потом пан Мнишек и пан Вишневецкий кликнули клич о походе на Московию. И я решил идти в их рати, сам не зная зачем. Будто что-то толкало прочь, что-то гнало в этот поход. А быть может, желал удалиться от бесконечных дрязг в семье, что разгорелись с новой силой, едва Анне, сестре моей, сравнялось шестнадцать, и она ступила в самую пору. Отец настаивал, чтобы она переменила веру, ведь никто не посватался бы к ней, схизматичке, исповедующей веру вне закона в нашей стране. Мать же хотела ее просватать за одного из шляхтичей с приграничной земли, воспитанного в православии. Снова дрязги и снова ссоры. Я бежал тогда от них, как от чумы, слабый в своем малодушии, а теперь корю себя за это!

Владислав вдруг слегка нажал на плечо Ксении, будто не в силах сдержать свою боль, а потом погладил его нежно пальцами, опасаясь, что невольно причинил ей боль. Ксения же вдруг отстранилась от него, заглянула в его лицо, желая видеть его в тот момент, когда она задаст свой вопрос, в то же время страшась его реакции и его ответа.

— Это была твоя мать? Та, вторая женщина, о которой говорил Ежи. За которую у тебя счет к Северскому, — Ксения заметила, как что-то мелькнуло в его глазах, но это произошло так мимолетно, что она не успела разглядеть, что именно. Но по тому, как напряглись его руки, как застыло вмиг лицо, будто на него морозом дохнуло, поняла, что не ошиблась. — Он убил ее, когда твою сестру в полон уводил? — спросила она, запинаясь на каждом слове, осознавая, как страшно это звучит.