Питер заметил, что трое из четырёх — калеки. У одного из пьяниц, валявшихся на земле, не было ноги выше колена, у другого — вместо кисти правой руки была синюшная культя.
Один из троков — тот самый, что ругал свою матушку — мало того что не имел левого глаза, так ещё, судя по неловко подвёрнутой ноге и суковатой трости рядом, был хромым. Парню и в самом деле не везло в жизни — как и его друзьям. Теперь только и остаётся, что глушить пойло из подгнивших бананов и ананасов, да играть на тряпьё, вспоминая, как ставил на кон десятками и сотнями дублоны и ливры...
Вот судьба! Хотя это лучше, чем выпрашивать милостыню по кабакам в гнилых уголках портов, получая пинки от стражи и ночуя в канавах — после того как пропил и прожил деньги, полученные за оторванные части тела? По крайней мере здесь был если не рай земной, то вполне пригодное для жизни местечко, — размышлял Блейк по пути в посёлок.
Джунгли изобиловали дичью и плодами. Напоенный ароматами цветов и пряностей воздух кружил голову, и поселившиеся тут ни в чём не ведали недостатка в этом благодатном климате. Индейцы и мароны относились к ним дружественно, ибо корсары могли помочь в случае налёта испанцев, или набега воинственных соседей — майя — которые, оказывается, всё ещё до конца не покорились и творят в своих городах в глубине джунглей таинственные обряды в честь языческих богов.
Живущий по соседству с лагерем пиратов пожилой корсар-отставник Эдвин Файр, женатый на молоденькой индианке, рассказал Питеру за бутылочкой вина, что, по словам жены, у майя есть немало городов — не хуже чем построили христиане в Новом Свете. И самые большие из них — Тикаль и Тайясаль. В Тайясале стояли великолепные дворцы, кварталы ремесленников и простолюдинов и почти два десятка храмов — Дворец Великого Ягуара, Дворец Двуглавого Змея, Дворец Великого Жреца, из которых самый величественный — храм Цимин Чаку — Громового Тапира.
Место было безопасным. С моря городок почти неприступен. С суши пришлось бы предпринимать большую военную экспедицию, а у испанцев солдат не хватало даже на то, чтобы на севере мексиканских земель отражать нашествия диких апачей и пуэбло... Дай ломиться сюда через сельву — мрачные удушливые джунгли, где деревья-великаны смыкают свои гигантские ветви высоко над головами, не пропуская солнечных лучей, а под ногами чавкает зловонная болотная жижа — на такие подвиги мало кто готов!
Может, промелькнула у Питера мысль, сойти на берег, и поселиться тут, в этом забытом всеми поселении — и не знать ни крови и ярости абордажей, ни страха смерти, ни мыслей о петле...
Он свернул в переулок, и глазам его предстала занятная картинка — два старика в обтрёпанных лохмотьях, но при саблях, сидели на крылечке хижины и громко разговаривали. Питер прислушался.
— ...Ещё до того, как ты взял Вера-Крус, Том, — говорил один высокий и костлявый, с наполовину огрублённым ухом, — и даже до того, как ты захватил тот галеон, твои подвиги широко раскрывали тебе ворота любого паршивого городишки...
— А добыча! — подхватил Том. — Ты помнишь, какую мы тогда взяли добычу? Сейчас я даже сам себе не верю! Ею нагрузили, кроме «Моржа», ещё семь больших судов, захваченных в самом порту Вера-Круса, из которого они не посмели выйти — жалкие паршивые трусы — боясь, что наш фрегат настигнет их в открытом море. Серебром нагрузили целых три корабля! Наш квартирмейстер — тот венецианец Лоредан, ох догадливый, — захватил среди багажа в тамошнем казначействе большие весы, которые нам очень пригодились... Сколько там всего было, брат! Чистое золото — десять тысяч фунтов! А серебра — ты не поверишь — сорок пять тысяч фунтов и даже больше! Я уже не говорю о кошенили, кампешевом дереве, и об отличном вине, которого мы забрали восемьсот бочек и которое, конечно, выпили за здоровье короля Якова!
Мой старый товарищ — капитан Мишель ле Баск, главный человек во всей Флибусте, заявил тому напыщенному французишке в совете во время дележа, что недостаточно вознаградить меня пятью долями, причитающимися мне по договору, и что он уделит мне ещё пять. А когда я не позволил сжечь тот паршивый городишко, жители поднесли мне ещё мешочек с такими драгоценными камнями, каких не было и у Его Величества короля!
— Ну я их раздарил братьям — зачем они мне? Всё равно моя Мэри... да упокоится в мире её душа, — голос старика дрогнул, — носила ожерелье из тридцати бриллиантов!
Том, шамкая, что-то забормотал, затем тяжело поднялся и пошёл в хижину, откуда появился с кувшином и двумя кружками.
— Чёрт возьми! — воскликнул он. — Давай-ка выпьем за те славные денёчки. Это не то вино само собой, которое мы пили в Сан-Хуане и Вера-Крусе, но пойло крепкое — не хуже настоящего рома, а не тех бурых помоев, которые нам норовил продать чёртов скупердяй Чард.
Он наполнил два стакана до краёв:
— Я хочу выпить за всё, что ты сказал, Том, — за то чтобы ты жил ещё долго, и за наше здоровье. За наши отличные корабли... И ...за мою Мэри... Если бы не чёртов мор, погубивший её и нашего сына, он бы сейчас годился бы в женихи твоей Жанне...
