Все доступное созерцанию в мире может стать символом: исконные формы жизни, миры, события, стихии, любые фундаментальные факты наличного бытия, обобщенные типы реальных вещей, человеческие идеалы и антиидеалы. Любой объект может обратиться в символ и занять соответствующее место на нашей шкале ценностей. Но символ перестает быть символом, когда его начинают рассматривать просто как объект — даже если этот объект обозначает какой-либо иной объект (такова машина, обозначающая деспотическое государство), но при этом оба объекта рассматриваются как равноценные, и каждый из них объясняет другой как нечто конечное. Когда же символы становятся носителями бесконечного смысла или чего-то, доступного нашему восприятию только при посредстве символа, они превращаются в своего рода «одушевленные существа», привлекающие нас к себе, вдохновляющие нас, доставляющие нам удовольствие, заставляющие нас отпрянуть, захватывающие и увлекательные. Не будучи ограничителями нашей свободы, они тем не менее оставляют на нас свой отпечаток; но стоит им сделаться постоянными объектами суеверия, как они связывают нас по рукам и ногам.
В разговорной речи слово «символ» имеет множество различных смыслов. В самом широком смысле оно обозначает только знаки, метафоры или сравнения, упрощенные схемы того, что мы видим в окружающем нас мире, все то, что обладает значительностью. Мы всегда задаемся вопросом: «Символ чего!» Если ответ указывает на какой-то другой конкретный предмет, это значит, что мы имеем дело не с истинным символом. Настоящий символ содержит это «что-то» внутри себя и не соотносится с реальными объектами в окружающем мире — если только не считать таковыми трансцендентные философские понятия.
В понимающей психологии должны тщательно различаться символ как носитель значений, имеющих ценность для данного индивида, — иными словами, символ как укорененная в биографии индивида «эрзац-структура» — и символ как носитель объемлющего смысла имманентной трансцендентности. Юнг считает первый из них порождением личностного, а второй — коллективного бессознательного.
3. Возможности понимания символов. Доступны ли символы пониманию? Символы других людей, то есть не собственные символы данного индивида, могут быть увидены только со стороны. Их нельзя понять изнутри. Для того чтобы быть понятым полностью, символ должен вместить в себя всю жизнь индивида. Собственные символы индивида могут, так сказать, «озаряться» и тем самым трансформироваться в метафизические идеи; в этом процессе многое может быть извлечено из тьмы и получить богатое развитие. Символы доступны пониманию, пока они остаются частью нашей жизни и пока мы сами живем в них. С Другой стороны, формальное понимание символов приводит в лучшем случае к их эстетическому созерцанию, к особого рода возбуждению чувства, обусловленному пробной игрой с чуждым материалом, — но все это происходит безотносительно к серьезному аспекту реальности. Символическое знание — это нечто большее, нежели мышление в образах.
Психологическое понимание символов не может быть достигнуто без столкновения с опасными двусмысленностями. Мы исследуем символы в мифах и религиозных верованиях, снах и психозах, грезах наяву и психопатических состояниях. Приобретаемое нами знание носит чисто внешний характер; наша собственная вера в нем не участвует. Но при этом мы вольно или невольно склоняемся к тому, чтобы усматривать в Результатах наших научных исследований имманентную правду самого символа; мы стремимся сообщить наше знание символов другим людям И тем самым оказать на них исцеляющее воздействие; мы хотим пробуждать символы к жизни и приглашать других к соучастию. Знание о символах как об исторических и психологических фактах, рассматриваемых извне, — пусть даже при этом у нас развивается определенное внутреннее представление о них, — сложным и запутанным образом переплетается с тем, что мы знаем о собственной, имманентной правде символов. Таким образом стирается разница между двумя различными смыслами слова «символ».
4. История изучения символов. Исследование символов, как правило, ограничивается мифами, сказками и сагами. В эпоху романтизма значительного развития достигли исследования в области греческой мифологии (Кройцер [Creuzer]). Среди наиболее плодовитых авторов — О. Мюллер, Велькер, Негельсбах, Роде. Солидное и разностороннее исследование Шеллинга до сих пор в определенной степени сохраняет свое значение, даже несмотря на грубые ошибки в частностях и отдельные нелепости в целом; но самым вдохновенным истолкователем остается все же Бахофен — при всей своей преувеличенной солидности и собирательском прилежании.
