Лия затаила дыхание, не отрывая взгляда от экрана ноутбука; пальцы ее неподвижно замерли на клавиатуре. Она вдруг очень остро ощутила, как ей не хватает Сэмюэла, так остро, что у нее перехватило дыхание, как от удара в грудь. Сэмюэл придумал бы, что делать. Сэмюэл пошутил бы, спросил бы Уджу, как прошел день, отвлек бы ее от духоты в квартире. На самом деле Сэмюэл не дал бы и Кайто отключить кондиционер.
— Нет, — сообщил Кайто весело. — Я его отключил.
Лия искоса, не поворачивая головы, глянула на мать. Уджу стояла в дверях, на ней был светло-серый брючный костюм с накрахмаленной белой рубашкой. На левом плече висела тяжелая сумка с ноутбуком. В правой руке мать держала ключи, и они блестели на солнце, словно связка крошечных клинков.
— Ты его отключил, — повторила она негромко. — Прости, я не вполне тебя поняла.
Кайто взмахнул рукой:
— Что тут понимать? Он шумел. Я его отключил. Слушай, если б ты не запломбировала окна, можно было бы их открыть и подышать свежим воздухом, как нормальные люди! И нам не приходилось бы круглосуточно терпеть этот чертов кондиционер.
Уджу с громким стуком опустила сумку на пол.
— Просто замечательно, — произнесла она. — Ты что, с ума меня свести хочешь?
— Мам, мы ведь можем его снова включить, — вставила Лия.
— Нет, Лия, — отозвалась Уджу. — Твой отец говорит, что хочет, чтобы мы жили, как нормальные люди. Он говорит, что я вообще зря запломбировала окна.
Глядя на символы и равенства на экране своего ноутбука, Лия думала о том, что три — число неустойчивое. Четыре — это уравновешенное, сбалансированное число, четыре — это безопасно. А теперь их трое, и родители всегда будут в движении, всегда будут рваться в разные стороны, а Лия застрянет между ними, пока… Пока что?
Кайто встал с кушетки.
— Так нечестно, Уджу. Ты знаешь, что я не это имел в виду.
— А что тогда ты имел в виду?
Кайто не ответил. Он сцепил руки на животе и уставился на них.
Уджу взорвалась:
— Почему ты вечно что-то устраиваешь? Зачем ты портишь все, что я пытаюсь сделать? Не в одних ведь окнах дело! Сначала еда, ты вечно недоволен едой…
— Сколько раз в неделю можно есть это чертово месиво? Это же просто безвкусное, бездушное месиво, которое не годится для людей…
— То есть ты предпочел бы, чтобы твоя дочь ела мясо животных, хотя последняя диетологическая директива…
— Директивы, вечно директивы! Я просто хочу, чтобы моя дочь жила нормальной жизнью. Неужели это так трудно? Жить, как нормальный человек?
— Это «Нутрипак», он специально разработан для потребления нормальными людьми. Почему ты вечно устраиваешь проблемы по любому поводу?
— Раньше тебя это не беспокоило. Раньше ты такой не была.
— Да неужели! Ну так ты раньше тоже таким не был. Ты только на себя посмотри! Валяешься целый день на кушетке, ешь всякую дрянь, не занимаешься спортом, не спишь как следует. Что ты пытаешься доказать? Кому назло ты все это делаешь?
Кайто не ответил. А потом произнес пугающе спокойным голосом:
— Это его не вернет.
Уджу молчала, плотно сжав побелевшие губы.
Кайто продолжил, голос его набирал силу с каждым словом:
— Все эти твои штуки ничего не изменят. Пломбировать окна, питаться сплошным «Нутрипаком», каждый день таскать Лию на чертову аквайогу. Воспитай из нее хоть лучшую долгоживущую в мире, но Сэмюэла это не вернет, знаешь ли!
В комнате становилось все жарче и жарче, жара словно заполняла каждый уголок пространства, пока наконец им не стало трудно дышать. Лия слышала, как задыхается отец. В ушах у нее звенело, в голове было пусто. Она прибавляла и вычитала, брала дифференциалы и интегралы, но в голове у нее все равно крутилось только число три. На один меньше, чем четыре. Теперь она поняла — нет гарантий, что на тройке все закончится. Один угол треугольника запросто может оторваться, отделиться от двух остальных, уйти навсегда.
Иногда тишина так громко давила на Анью, что ей казалось, будто она оглохла. Поэтому она начала снова играть на скрипке — гаммы, упражнения, обрывки разученных давным-давно концертов. Только бы отгородиться от сплошной тишины, которую нарушало только механическое пощелкивание и жужжание тела матери. Теперь Анья играла для себя.
Она откопала старый поцарапанный метроном, весь в пыли. Он до сих пор работал. Метроном помогал ей отсчитывать время, когда она играла, и забывать о нем, когда она, усталая, засыпала.
Однажды утром она проснулась от сквозившего из окна холода. Серые улицы присыпало свежим снежком, нарядно блестевшим на солнце. Тем утром она впервые сыграла без метронома. Ноты беспорядочно вырывались из-под смычка, словно безумные акробаты, неспособные крутить сальто как следует, соскальзывая, размазываясь и сбиваясь. Казалось, струны, звуки, пальцы — все обрело свою волю и восстало друг против друга.
На какой-то момент Анья перестала осознавать происходящее, а когда опомнилась, обнаружила, что играет пьесу, к которой зареклась прикасаться и была уверена, что больше никогда за нее не возьмется.
