Общество самоубийц полностью

За стойкой приема посетителей сидела безупречно одетая брюнетка с напряженным лицом. В огромном вестибюле, где пол был покрыт ламинатом под мрамор, а стулья — пластиковыми, ее идеально отглаженные брюки казались не к месту. Когда появилась Лия, брюнетка оживилась и расправила плечи.

— Привет, — сказала она с улыбкой.

— Доброе утро, — ответила Лия. — Я бы хотела видеть Эй Джея. Или Джи Кея. Извините, я не знаю их полных имен.

— Да, конечно. А вы…

— Лия Кирино.

— Конечно. Пятнадцатый этаж, мисс Кирино. А дальше просто следуйте указателям.

Каким-то образом брюнетка умудрялась улыбаться, даже когда говорила.

Пока Лия ждала лифта, вестибюль начал наполняться народом. Ей стало не по себе. Еще не поздно. Еще можно уйти. Или придумать, зачем она пришла — например, проверить статус своего дела.

Ей кто-то позвонил. Лия вытащила планшет и сразу узнала номер. Кайто. Она отключила звук и сунула планшет в сумку.

Она вспомнила, как доволен был Джордж, когда произнес имя Дуайта, как у Сьюзен подергивались руки. Она не станет такой, как эти несчастные люди. Ни за что не станет, слишком уж много сил она вложила.

Перед первой беседой с врачами Уджу заплела Лии волосы в две толстые тяжелые косы, которые лежали у нее на плечах, как послушные змеи.

— Они мне не нравятся, — сказала Лия, подергивая пушистый кончик косы. — Они дурацкие. Я с ними выгляжу по-дурацки.

В зеркале она перехватила взгляд матери и автоматически сложила руки на коленях. Много лет спустя Лия описала Тодду выражение лица Уджу как деловое, и благодаря этому правильно подобранному слову смогла многое понять. Уджу всегда казалась Лии скорее работодателем, чем матерью, и этот строгий взгляд, короткий резкий кивок, которым она его сопровождала, слегка приподнятые брови — все это максимально воплощало их отношения. Их семья представляла собой корпорацию, в которой Лия находилась на позиции работника и подлежала регулярным аттестациям, определявшим ее ценность как работника.

— Почему ты это сделала?

Вообще-то ответить на этот вопрос было несложно. Но объяснить матери — практически нереально. Можно было, конечно, попытаться… Рыба-рыба-рыба-рыба. Ощущение, будто она, Лия, существует за невидимым стеклом, отдельно от всего мира, который живет и действует согласно логике, которую ей никак не удается постичь. Жаркие угольки, которые тлеют где-то внутри, разгораются, вспыхивают, и ей хочется что-нибудь схватить, разбить и почувствовать. Потом появляется мерзкое, непонятное Лии чувство — это еще неопознанный стыд. Но огонь должен пылать все сильнее, чтобы она могла почувствовать больше, иначе все, что ей приходится делать, будет неправильно.

Лия некоторое время размышляла, как втолковать все это матери, но потом посмотрела на ее безупречное лицо сердечком, на короткие ореховые кудряшки, которые в свете лампы казались золотистыми, и слова застряли у нее в горле. Лия сообразила, что даже если сумеет открыть правду, Уджу сделает вид, что не поняла. И повернет все так, чтобы вышло, как ей надо.

И потому Лия пожала плечами и сказала:

— Я не знаю.

По лицу Уджу было видно, что ответ ее порадовал. С «я не знаю» можно работать.

— Ну, — предположила она осторожно, — они ведь над тобой издевались, эти ужасные хулиганки? Конечно, физическое возмездие — неправильный способ решения проблем, но череда психических травм сломает любого.

Лия кивнула.

— Постарайся все вспомнить, дорогая. Не упускай ми одной детали. И ни о чем не беспокойся.

Лия почувствовала, как ее в очередной раз омывают волны материнской воли, как этот невидимый прилив потихоньку размывает края ее личности.

— Это все в прошлом году началось, — сказала она. — Сначала мелочи. Они шептались. Хихикали. Вытаскивали мой стул из-за парты.

Уджу кивнула и ободряюще сжала ее плечо.

— А потом стали говорить разные гадости. Глаза у меня, мол, не подходят к цвету кожи. Волосы воняют. Они говорили, что волосы у меня… жирные. Спрашивали: почему они у тебя всегда такие жирные?

Лия продолжала, используя Дуайта в качестве источника вдохновения. Она говорила, говорила, говорила. Уджу начала гладить ее по голове — непривычный ласковый жест. Стоило только начать придумывать, и дальше пошло легче.

Дойдя до неприятности, Лия на мгновение замолчала. Она вспомнила нахмуренные брови Дуайта, невыразительные очертания его скул, мягкое пошлепывание его розовой нижней губы. Еле заметные лиловатые кровеносные сосуды под прозрачной кожей. Она впервые задумалась, что же с ней не так.

Наконец приехал лифт. Туда влезли все до последнего человека. Лифт поехал вверх, медленно, потрескивая, останавливаясь на каждом этаже. Когда он доползло пятнадцатого, Лия выбралась наружу, протиснувшись сквозь шеренги людей в костюмах.