Самой лучшей практикой для отслеживания «естественного образа» является молчание, внутреннее и внешнее. В момент, когда мысли ушли, когда тишина зазвучала громче, когда тело наполнилось приятной истомой. Именно тогда следует отчетливо сказать внутренним голосом: «Это я». И это и будет переживание «естественного образа». Всего лишь еще одной частицы ложной личности. Под-личности, с которой человеку приятно и комфортно. С образом, с которым почти каждый хочет жить постоянно. Ведь как часто мы слышим, что некто заявляет о желании быть самим собой. То есть чувствовать свободу выражать себя таким каким хочется его доминирующей личности. Но если есть личность, которую человек называет «я», он снова в ловушке и вновь он раб приходящих мыслей и чувств, которым никогда и не переставал быть.
В тот день вновь пришло отчетливое понимание — нет никакого «я», которое может быть названо. Иначе ты ошибешься. Как только ты указал на что-либо и назвал это «я» или посчитал своей частью, появляется ложная личность. И самое главное кто производил эти действия, оценки и суждения? Кто присваивает себе имя? Кто говорит «Я»? Кто это? И кто задает этот вопрос? Вопросы бесконечны и только тишина может их прекратить.
Мы сидели и сидели, без единого движения. Тогда я, казалось, лишь на минуты растворялся в мире, без какого-либо «я». Я понял, что субъективное ощущение времени зависит от количество мыслей, приправленных отождествлением. Чем больше я думал «моих мыслей», тем дольше мне казалось и время. Секунды отсчитывались «я-мыслью». Как ни странно, но мысли без отождествления не создавали частиц субъективного времени. Можно было выйти на улицу и пройти десятки километров, а вернувшись домой ощутить, не логически, а чувством, что прошла всего лишь минута. Будто ты вышел только что. Тем не менее прожив весь день в осознании, ты был настолько наполнен эмоциями, ощущениями и различными впечатлениями, что ощущал словно прожил не день, а неделю. В результате складывалось странное противоречивое состояние. Ни одно действие не имело длительности. Вся жизнь проживалась лишь в этот миг. Но в тоже время ты жил очень долго, наполняясь благоуханием спокойствия. Точнее мир жил через тебя и в тебе. Ты был и миром, и никем одновременно. Ты определенно существовал, но не было «ты, я, мне, вы». Лишь одно: целое, безграничное, вечное.
Амир внезапно встал. Меня буквально поразило его движение. Ведь я настолько свыкся за эти часы с тишиной и неподвижностью, что его подъем пронзил меня до самых глубин. Но еще больше я поразился его голосу. Когда он заговорил, я почувствовал будто впервые слышу человеческую речь. Он что-то сказал мне, но буквы разлетелись словно листья, подхваченные ветром, не оставив ни следа понимания. Амир улыбался. Затем он сказал что-то еще. Я наслаждался звуком его голоса и опять ничего не понял. С третьей попытки он достучался до моего ума.
— Хорошо получилось. — сказал он, продолжая добродушно улыбаться.
— «Я …» — вырвалось из моего сознания. Мысль, которая была растворена почти мгновенно, без каких-либо усилий. Я даже не старался удерживать внимание. Не возможно было не услышать столь громкую мысль.
Амир стал улыбаться еще шире.
— Не волнуйся, можешь и не говорить. Ты слишком надолго остановил свой ум.
Вновь какая-то мысль стала зарождаться во мне. В начале появилось какое-то сгущение, напряженность. Из пустоты поднималась некая сила. Я непроизвольно замечал эти процессы. Мысль снова растворилась, или даже растворилась не мысль, а сама сила, создающая мысль. Этот процесс повторялся, наверное, много раз, я не считал. Я переживал тонкое, но тем не менее интенсивное наслаждение от любых впечатлений. Каждый звук был удивителен. Каждый зрительный образ был будто прекрасная картина написанная самым великим мастером. Весь окружающий мир был яркий и четкий. Пропитанный волшебной атмосферой, он вибрировал вместе с моим телом на одной частоте.
Через некоторое время я вновь обрел дар речи. Но слова произносились неохотно, как-будто через силу. Я снова и снова возвращался к молчаливому созерцанию. К вечеру, а начали мы рано утром, я полностью вернулся к своему привычному состоянию. Но что-то осталось. Какое-то ощущение пространства, свободы, присутствующей всегда на фоне обычных чувств и мыслей.
— Ты так и не вспомнил нашу первую встречу? — с ухмылкой спросил Старик.
Уже несколько раз учитель подкалывал меня по поводу того, что я даже не помню наше знакомство.
— Конечно, я помню и очень хорошо. Я пришел к тебе в офис, а ты вел занятие и мне пришлось подождать. — начал было говорить я, но учитель прервал и сказал:
— Да я не о том. Впервые мы встретились гораздо раньше. Тогда тебе было лет тринадцать-четырнадцать. Вспомни, неподалеку от твоего дома, во дворе твоего «кудрявого друга». Это было летом, как раз когда тополиный пух начинал сводить всех с ума. — сказал Старик и посмотрел мне прямо в глаза.
