– А тебе никогда не приходило в голову, что в этом половина твоей проблемы? – Дэмиэн, вновь оживляясь, прибегнул к логике, в которой и сам не был уверен до конца. – В том, что вы не совершили этот совместный шаг? Окончательный шаг? Ты не взял на себя обязательства полностью. Травка за оградой по-прежнему доступна. Тебе кажется, что она зеленее, но это не так. Вы же сами себя мучаете. Просто затворите дверь, хорошенько ее запечатайте – и живите своей жизнью дальше. Будь доволен тем, что имеешь, ага?
– Довольно унылый довод в пользу брака, – заметил Майкл, и Дэмиэн тотчас ощутил себя приниженным и раздетым, отчего почувствовал некоторое раздражение и желание нанести другу телесные повреждения средней степени тяжести, – скажем, ткнуть его пальцем в глаз.
– Вы со Стефани когда-нибудь ссоритесь?
– Бывает.
– Не могу себе представить, как вы ссоритесь.
– Наш метод – не разговаривать друг с другом.
А это занимает одну из верхних строчек в рейтинге опасных семейных ситуаций, совсем рядом с расставанием. Когда вы просто терпите друг друга, всячески избегаете друг друга, становитесь друг для друга туманом, паром, эфиром. Дэмиэн уходил на работу. Стефани отводила детей в школу и тоже шла на работу. По вечерам они укладывали детей спать, а затем каждый занимался своими делами. В их государстве тоже не все было благополучно, хотя Дэмиэн говорил об этом не так открыто: ему казалось, что тут больше поставлено на карту. Не то чтобы он всерьез обдумывал развод; однако на прошлой неделе, когда Стефани убирала дуршлаг в кухонный шкаф и он увидел, как она наклоняется, опустив плечи, с красным от кухонного жара лицом, а потом выпрямляется и опирается о разделочный стол, – в этот момент ему захотелось с абсолютной, сокрушительной честностью сказать: «Я больше не могу жить этой жизнью, я намерен уйти, чтобы спасти себя». Но, разумеется, он этого не сделал. Он не мог. Вечер прошел, наступил следующий день, и все продолжалось как обычно. Если ты поощряешь всякий порыв, который возникает у тебя в сознании, и действуешь под его влиянием – так рассуждал Дэмиэн, – то скоро окажешься посреди хаоса. Держись за те вещи, которые вас объединяют. Человеческое «я» – обреченное и беспутное создание. Им можно пренебречь, от этого не умирают. По крайней мере, не во всех смыслах.
Позавчера вечером Стефани посоветовала Дэмиэну:
– Обратись к врачу. Так люди делают, когда у них депрессия. Тут нечего стыдиться.
На что Дэмиэн возразил:
– У меня нет депрессии.
– Ах вот как, – саркастически, как часто теперь бывало, протянула Стефани. – Ну, у меня другое мнение.
Ее колодец утешения и поддержки иссякал. Истощились все эти «не отстраняйся от меня», «я тут, если тебе захочется поговорить» и прочее. Высох и затвердел платок, которым она промокала его лоб, утешая в это тяжелое время скорби и взрослого сиротства. Настало время психологии, ведь сама Стефани не имела должной подготовки, да и вообще жена может сделать не так уж много, когда муж превращается в привидение и проводит вечера перед компьютером, заходя на какие-то случайные сайты, – или что уж он там делает. Если лошадь не желает пить, иногда приходится силком притащить ее к воде и ткнуть туда мордой. И не заморачиваться насчет ее чувств.
– У меня трое детей, Дэмиэн, – добавила она. – Трое, а не четверо. Пожалуйста, ради всех нас, устрой так, чтобы тебе кто-то помог.
С этими словами она покинула столовую, оставив на обеденном столе листовки с рекламой психотерапевтов их района. И с тех пор она его практически игнорировала, а он игнорировал эти листовки, убрав их на полку, где хранились карты и телефонные справочники. Дэмиэн не мог представить, как усядется перед каким-то сочувственно кивающим незнакомцем в комнатке с цветком в горшке и с платочками в коробочке и будет снимать покровы со своего сердца. Он был устроен иначе. Его отец никогда не стал бы так поступать. Он бы счел это излишней жалостью к себе, блажью белых. Разве рабы ходили по психотерапевтам? Разве их лечили от посттравматического стрессового расстройства? Нет, заявил бы Лоуренс. И ничего, справлялись, копили в себе силу, пели песни, черпали поддержку в собственном духе, а ведь проблем у них было гораздо больше, чем одно-единственное жалкое семейное разочарование. У них каждый день кто-нибудь умирал, каждый час, каждую минуту, в массовом порядке, им резали глотки, их девушек насиловали, их братьев били плетью, их отцов линчевали. Кто ты такой, чтобы жаловаться?
