Директриса, миссис Беверли, поднялась на сцену в венке из седых косиц и народном одеянии: рубашке-дашики из ткани кенте, длинной африканской юбке и ярко-оранжевых туфлях на каблуках. Ее глаза щурились за очками, и когда она выступала, то обычно кренилась вперед, словно в знак симпатии. Зрители притихли. Сложив ладони, миссис Беверли поблагодарила всех за то, что пришли:
– Меня всегда поражают наши дети и вы, ответственные родители, каждый год приходящие на наше представление. – Ее серьезные глаза усиленно моргали. – Получается, что мы действительно работали не напрасно, правда, ребята? – Она обвела любовным взглядом детей, ждавших внизу и всячески выражавших свое согласие. – Как вы знаете, дети очень готовились к сегодняшнему вечеру, разучивали песенки, помогали украшать зал – правда красиво получилось?
Зрители согласились, что так и есть. Блейк не стал соглашаться и заплакал. Мелисса принялась покачивать его вверх-вниз на колене, между тем как миссис Беверли попросила всех отключить мобильные телефоны и удалить «слишком впечатлительных» младенцев из зала, если они не очень довольны происходящим. В завершение директриса призвала всех похлопать исполнителям первого номера, чтобы заранее поощрить их, – и представление началось.
Первыми выступали две юные тамильские танцовщицы в алом и бирюзовом сари, покусывая губы и поглядывая друг на друга. Обе кружились и изгибались под музыку, позволяя вискозному шелку красиво струиться, потом выпрямлялись и сверялись с тем, что делает напарница. Слишком страшно было улыбнуться публике, встретиться с кем-то взглядом, а страшнее всего – со своими отцами и матерями (вероятно, с матерями в особенности). Так что в этом номере контакт между аудиторией и исполнителями полностью отсутствовал, отчего исполнительницы вызывали дополнительное умиление.
– А-а-ах, какие славные, – произнесла женщина рядом с Мелиссой, возле которой сидела девочка из жилого комплекса, та самая, большеголовая.
За тамильскими танцовщицами последовал госпел в исполнении школьного хора. Затем вышла греческая соло-танцовщица средних лет, чья-то мать, в народном платье с оборками спереди, расшитым подолом из лилового бархата и короткими пышными рукавами, дополненном зелеными, в блестках перчатками до локтя и золотыми туфлями, крепко облегавшими широкие короткие ступни. Лишенная всякой застенчивости, со своими бычьими, атакующими движениями, женщина являла собой разительный контраст с предыдущими танцовщицами. Всякий раз, когда она кружилась, приподнимая подол, или делала какой-нибудь аффектированный жест своими руками в блестках, зрители аплодировали. В волосах у нее был белый цветок и черная заколка. Она танцевала под густую и звучную музыку, с гортанными переборами струнных и тяжелыми континентальными басами. Во время выступления она начала потеть. Пот собирался в складках, прорисовавшихся у нее на лбу, темнея в подмышках, но она без всякого смущения продолжала, пока музыка не достигла крещендо: тогда она победоносно завершила свой номер, опустившись на одно колено и раскинув руки. Зрители разразились овацией, отдавая должное отваге и блеску ее выступления, ее готовности радоваться жизни в любом возрасте, подавая детям вдохновляющий пример. Жить никогда не поздно. Живи. Живи полной жизнью. Танцуй так, словно никто на тебя не смотрит.
Затем пришел черед тринидадского карнавала, потом последовала декламация стихотворения Бенджамина Зефенайи. Под занавес выступил Джастин, тот самый выпускник, который пришел петь. Но пение оказалось хуже, чем ожидали зрители при такой рекламе. Его с щедрыми похвалами представила миссис Беверли, и он под аплодисменты взошел по ступенькам на сцену, в обычной белой футболке поло и адидасовских кроссовках. Он шел, слегка откинув голову назад, словно собирался задать миру какой-то вопрос. Песня началась без вступления. Джастин не улыбнулся, ничего не сказал, просто обхватил микрофон обеими руками, бессмысленно уставился прямо перед собой и выдал мучительную версию песни
– Господи, кто ему сказал, что он умеет петь? – проговорила женщина, сидевшая рядом с Мелиссой.
Да, он был не Ледженд и даже не Робби, и, когда он закончил, облегчение в зале казалось почти осязаемым; те, кто пытался исподволь отключиться, зажав уши изнутри, теперь снова могли расслабиться, откинуться на спинки стульев и смотреть показ мод; мелькающие туда-сюда оборки и ткани и шествие безухих дам в тюрбанах.
