Обычные люди полностью

Но тут он заревел, на полную громкость, так широко разинув рот, что стала видна гортань. В материнской войне между «надо» и «неохота» однажды наступает момент капитуляции. Приходится отказаться от себя – возможно, совсем ненадолго, хотя эти многочисленные «совсем ненадолго» могут постепенно становиться все более долгими, слипаясь, как живые клетки, и формируя какого-то иного человека, так что в итоге становишься не вполне собой. Вот ее сын, ее маленький плачущий ползающий сын всего лишь хотел подняться повыше, и как ему в этом отказать, если она уже отказала своей изувеченной дочери в эксперименте с набором Hello Kitty? Когда пытаешься отстаивать себя в ситуации, требующей самоотверженности, это беда. Оставалось только одно.

– Ладно, Блейк, – сказала она. – Ладно.

Она выбралась из туннеля и села на мягкую ярко-красную поверхность. Они полезут вместе. Они поднимутся. Мелисса развязала грязные шнурки, стянула кроссовки и положила их в мешочек рядом с прочей обувью.

После обеда на Парадайз-роу снова явился мышелов – к ним в дом, который теперь все больше и больше напоминал некое живое, угрожающее существо, с белым каменным лицом, с глазами-окнами, глядящими наружу, удерживающими внутри. В воздухе кружилась пыль. Кривоватые полы становились все кривоватее. Узкий коридор все сильнее сужался. За обедом Риа отказалась есть рыбные палочки.

– Только не нарезай их, – распорядилась она, поэтому Мелисса их нарезала назло. – Мам, если ты еще раз так сделаешь, я очень рассержусь, ясно? – И она оставила их на тарелке, тоже назло.

Мелисса немного подумала, как ей поступить с этим бунтом. Нужно ли силком запихнуть еду ей в глотку? Или, может быть, наказать ее? Из-за какой-то рыбной палочки?

– Материнство – это стирание собственного «я», – произнесла она.

– Чего?

– Не «чего?», а «извини?».

– Извини, чего?

– Материнство – это…

Тут-то и раздался этот сухой британский стук в дверь. Мелисса узнала его. «Рентокил». Та же теплая куртка, та же шапка, те же гитлеровские усики.

– Итак, – произнес мужчина, широкими шагами проходя на кухню со своим планшетом, к которому крепились бумаги. Это был его третий и последний визит. Риа сидела за столом со своими шелушащимися руками и во все глаза смотрела на него. – Наблюдали еще кого-нибудь? Есть надкусы приманок? Помет?

– Надкусы приманок? – переспросила Риа. – Что это такое – надкусы приманок?

Блейк так изогнулся в своем стульчике, что казалось, тот вот-вот опрокинется, так что Мелисса взяла сына на руки. Он запихнул немного картофельного пюре ей в ухо, счел это уморительно смешным и попытался проделать это снова. Мелисса тем временем докладывала о развитии ситуации на мышином фронте: нет, больше никого не наблюдали, никакого помета не видели.

– Правда, я не проверяла приманку.

– А-а, – громко сказал мужчина, наклоняясь к полу. – Вот эту пробовали есть, посмотрите-ка.

В голубом яде виднелись зловещие следы зубов; значит, что-то умирало прямо здесь, в глубине этих стен, а может, уже умерло. Труп мог быть где угодно.

– Вы знаете когда? Я имею в виду, когда ее ели. Сколько времени проходит, прежде чем они умирают?

– О, кто знает, кто знает, – промолвил человек из «Рентокила», явно довольный возможностью, которую открывал перед ним этот вопрос. – Зависит от размеров и от телосложения нашего маленького приятеля. И сумел ли он выбраться наружу до того, как яд начал действовать. Смерть в помещении происходит определенно медленнее. Холод все ускоряет, знаете ли… Но я бы сказал, – он потер подбородок, – судя по размеру надкусов, это сравнительно небольшая мышь. Чем они мельче, тем быстрее они гибнут и тем меньше вероятность, что они выберутся наружу. Они не хотят наружу, вот в чем штука, особенно когда их жизнь подходит к концу. Им хочется оставаться здесь, в теплых покоях.

Мелисса рассмеялась. В теплых покоях! Столько информации, столько деталей. Но человек из «Рентокила» не считал это смешным. Он недоуменно поглядел на нее, и его глаза поблескивали от сочувствия к душе погибшей, той, что совершила надкус. И внезапно Мелисса подумала о Бриджит. Бриджит хотела покинуть этот дом. Вот почему она лгала насчет мышей, вот почему старалась не выпускать Лили из ее комнаты. Дом был отравлен. С ним действительно было что-то неладно. Бриджит хотела поскорее отсюда убраться, и боялась, вдруг ей что-то помешает.

– Вы хотели еще что-нибудь сказать? – спросила Мелисса у человека из «Рентокила». – Я сейчас немного занята, так что…

Луковицы. Чеснок у входной двери. Что еще советовала ее мать?

– Мне просто надо распечатать вам счет, – ответил он, усаживаясь напротив Риа и снова доставая свою классную машинку.

– О счете не беспокойтесь. Пришлете мне по почте.