– Хм, – протянул он и перевел взгляд на уборщика, стоявшего на коленях у ширмы. – В здешних стенах давно водятся мыши. Не думаю, что нас так уж отяготят еще два маленьких мышонка.
– Об этом нельзя говорить никому и никогда, – повторяла она своей младшей сестре. – О том, что я умею. Никогда.
– Но что, если это поможет людям? Вдруг случится пожар, и ты сможешь кого-то спасти?
– Как я смогу кого-то спасти?
– Потушишь огонь. С помощью пыли.
Комако решительно покачала головой:
– Так это не работает, Тэси. И они не поймут. Только сильнее испугаются.
Она говорила так отчасти потому, что боялась сама. Девочка казалась себе какой-то неправильной. Это пугало ее с самых ранних лет, и она боялась далекой дверки в своем сознании – дверки, ведущей во тьму. Так она себе и представляла свою особенность. Ей казалось, что если она будет долго держать ладони над пылью, то эта дверь откроется, ее затянет внутрь и она останется беспомощно стоять в непроглядной темноте, слепо вращая запястьями; в ушах у нее будет гудеть кровь, а в тело вопьется холод. То, что она умела делать, не было колдовством; пыль вела себя как живое существо. Долгие годы девочка верила, что это часть мира духов, на который ей довелось взглянуть одним глазком, но в этом не было красоты, значит, миром духов это быть не могло. Дар ее работал только с пылью и никогда – с песком или с грязью. Она могла крутить ее, поднимать, поворачивать и оживлять, превращать в серебристые, сверкающие в полутьме ленты, в пепельные цветы, и с возрастом эта власть только усиливалась. Глаза ее младшей сестры всегда сияли, когда она видела эти чудеса. Малышка хваталась за края своего потрепанного кимоно и смотрела. Комако тоже наблюдала за своими «представлениями», как будто все это делала не она, как будто у пыли была своя воля, а они с сестрой лишь наблюдали за тем, что она хотела им показать.
– А каково это, Ко? – прошептала Тэси однажды ночью. – Тебе неприятно?
Комако провела потрескавшимися ладонями по волосам сестры. Пальцы ее постоянно были красными и воспаленными, и она обматывала их полосками ткани, чтобы скрыть их болезненный вид.
– Представь себе темноту, – пробормотала она, – представь, что эта темнота живет в тебе, но все же не является твоей частью. Ты чувствуешь ее внутри. Она всегда ждет.
Тэси содрогнулась:
– А тебе бывает страшно?
– Иногда. Не всегда.
Однако Тэси не понимала, что это за страх, по крайней мере не совсем. Комако в этом была уверена. Когда сестренка впервые увидела, как Комако подчиняет себе пыль, то залилась смехом. Это было еще до ее болезни. Тогда ей было три года, она держала в руке яблоко и уронила его на полированный стол, когда очарованно замерла, наблюдая, как Комако выписывает руками в воздухе замысловатые фигуры и как пыль танцует в такт этим движениям, а потом широко улыбнулась, захлопала в ладоши и закричала:
– Комако, Ко! Посмотри, что ты умеешь!
Тэси воспринимала дар Комако как
Болезнь Тэси не была неожиданным ударом. Она пришла постепенно, и поначалу девочки думали, что это просто усталость или подхваченная осенью простуда, которая скоро пройдет. Малышка совсем не переживала. Но у Комако внутри рос страх; она вообще многого боялась – в основном за свою драгоценную сестру, казавшуюся такой маленькой, хрупкой и драгоценной. Малышка лежала без сна и кашляла, ее кожа становилась все бледнее, на губах выступала кровь. Комако отвела ее в бесплатную клинику к врачу-португальцу, но он не смог ей помочь. Она трижды ходила в старый квартал к ведьме, которая успокаивала рассерженных духов ёкаев и помнила древние способы исцеления, но та лишь дала Тэси пакетик с сушеным мхом и велела пить его настой каждую ночь, когда восходит луна. Это не помогло.
– Если хочешь, чтобы духи тебя услышали, нужно заплатить больше, – сказала она, сжав запястье Комако. – Нужно показать что-то редкое.
Как будто она догадывалась о способностях Комако.
