Комако опустилась на колени, сняла со спины сверток и положила его перед собой. Потом медленно развернула бумагу. Внутри была картонная коробка шелковистой театральной пыли. Она была одновременно и черной, и серебристой, и, когда Комако отступила от порога, на крошечных песчинках заиграл свет: вспыхнул и заплясал волнами.
– Ближе, – сказал голос. – Поднеси ближе. Мои глаза уже не те, что прежде.
Комако поднялась и внесла коробку в жаркую темноту, ее глаза постепенно привыкали к царившему там полумраку. Переступив порог, она опустилась на колени и поставила коробку перед старой женщиной.
– Да. Хорошо, – тихо сказала ведьма, не прикасаясь к ней. – Я не знаю, чт
Комако кивнула.
– Возьми коробку.
Ведьма плавно поднялась с места и повела девочек вглубь своего старого дома. В жарком и душном коридоре Тэси взяла Комако за руку. Ее маленькие пальцы были холодными, а ногти – странно острыми. Комако ощущала это даже сквозь полоски ткани, которыми обматывала ладони. Большинство сёдзи[5] в коридоре давно сгнили, и по обе стороны девочки видели лишь пустоту и темноту. Пахло грызунами и кислыми овощами. Впереди замерцал дневной свет, и они вышли в садик внутреннего двора. Несмотря на туман и дождь, после темноты дома дневной свет показался сестрам довольно ярким. Некогда красивый сад теперь зарос сорняками и выглядел печально. На камне посреди зеленого пруда стоял какой-то неухоженный памятник, вокруг росли камыши, а чуть дальше из воды виднелся обрушившийся мостик. Они молча пересекли двор, поднялись на крытую веранду и снова погрузились в темноту.
Ведьма не была старухой. Она укладывала свои красивые волосы в высокую прическу, в которой поблескивали костяные заколки и кандзаси[6], такие же белые и острые, как ее шея. На ней был строгий меховой халат, украшенный узорчатыми цветами; она шла быстро и бесшумно, будто скользила по воздуху, не оборачиваясь и не замедляя шаг, чтобы посмотреть на девочек. Комако слышала, что она овдовела, убив мужа собственными руками, что ее изуродовали в наказание за совершенное ею зло и что она просидела в этом доме со времен сёгуната[7]. Интересно, чт
Ведьма занимала две комнаты в самом конце дома. Подойдя к жаровне с раскаленными, несмотря на зной, углями, она сняла с сетки теплое одеяло, зажгла фонарь и поставила его возле циновки-татами. На полу в тени стояли ржавый чайник и едва заметная фарфоровая чашка.
Развернувшись и спрятав руки в длинные рукава фурисодэ[8], она замерла.
– Ты отводила ребенка к врачу?
– Мы бедны, госпожа.
– Тогда в португальскую клинику.
Комако кивнула.
– Они не смогли понять, в чем дело, – сказала она. – Озноб. И слабость. Она все время устает. Ей становится хуже.
Ведьма нахмурилась. Глаза ее казались плоскими и словно нарисованными, лишенными всякого выражения.
– Ты. Дитя. Иди сюда, ложись.
Тэси шагнула вперед и легла на татами. Ведьма ушла в темноту и долго не появлялась. Через некоторое время она вернулась, неся деревянный поднос с тихо позвякивающими чашами, палочками благовоний и воска и древним ножом с костяной рукоятью. На лбу у нее темнела линия, нарисованная пальцем, обмакнутым в сажу.
Взяв с подноса белый камешек, она вложила его в ладонь Тэси, накрыв ее своими руками.
– Вот, держи. И не отпускай. Как тебя зовут, дитя?
– Тэси Оноэ.
– И сколько тебе лет?
– Пять, госпожа.
– Откуда ты пришла?
– Из района Асакуса Сарувака-те, Токио.
Ведьма щелкнула языком.
– Из
Тэси замялась и посмотрела на Комако:
– Я не…
– Из праха, дитя. То есть из пыли. Вот откуда ты взялась. И в него же обратишься в конце.
Ведьма выставила свое лицо на свет.
– К чему ты стремишься? – прошептала она.
Тэси ничего не сказала.
Ведьма протянула ей чашку:
– Вот, выпей.
Девочка выпила. Затем ведьма встала с колен, подняла руки, держа два деревянных блока; ее объемные рукава опали вниз. Она резко ударила ими друг от друга у Тэси над головой – и темноту разорвало облако бледной пыли, которое затем постепенно развеялось. Женщина обошла Тэси кругом, стуча блоками, а потом запела.
Песня ее не походила ни на одну из тех, что Комако слышала до этого, – она была жуткой и одновременно печальной. Веки малышки потяжелели, а потом закрылись. От нее повеяло жаром, словно от печи. Ведьма замолчала, зажгла свечу с благовониями и угольком прочертила во тьме красную дугу. В наступившей тишине внезапно раздался стук.
Белый камешек выпал из кулака Тэси.
– Так тому и быть, – тихо произнесла ведьма.
Комако вдруг охватил страх. Она не понимала, что ворожея хотела этим сказать. Ресницы Тэси задрожали, дыхание участилось. Вытянув руку, Комако коснулась рукава сестры.
Не сводя глаз с Тэси, ведьма тихо сказала:
– Пыль – вот что оживляет твой дар, он-наноко. И она же проникла внутрь твоей сестры, заставляя ее болеть. Она должна побороть ее силу.
Из соседней комнаты донесся шорох. Комако обернулась, волосы у нее на затылке встали дыбом.
– Там кто-то есть?
Ведьма лишь взмахнула рукой, указывая на коробку:
