Однажды днем Эспер поднялась на чердак и разыскала старый альбом, в который она переписывала стихотворения, написанные ею в детском возрасте. Эспер хорошо помнила, как исписанные стихотворными строками страницы приводили ее в радостное возбуждение и какими прекрасными она их считала. Но они не были такими. Теперь она читала эти хромающие строфы, вымученные и бессодержательные, жалкие метафоры, и ее лицо покрывалось краской — ей было неловко за себя. Да, она потерпела неудачу и здесь. Совсем как мой отец, подумала Эспер, и это напомнило ей о его мемуарах, которые она искала и наконец нашла на дне того же самого чемодана. Эспер просмотрела страницы, покрытые мелким, неразборчивым почерком Роджера. Он постоянно говорил, что собирается как-нибудь аккуратно переписать их.
Эспер слабо улыбнулась, ее взгляд переместился на чердачное окно и дальше — на серо-голубую линию далекого горизонта. Возможно, это правда, думала Эспер.
Она продолжала читать о поисках места для поселения и о прибытии Ханивудов в Марблхед. О первой зиме, как Роджер ее представлял, о рождении маленького Исаака. О первом общинном предприятии — постройке здания Дезире в бухте Редстон. Эспер переворачивала страницы истории своего города. Роджер ничего не опускал из того, что он смог узнать из книги записей городских событий, из журналов Мозеса Ханивуда и из легенд. И по мере того, как читала, она чувствовала удивление и пробуждающуюся гордость. Роджер по крайней мере старался не совсем напрасно: несмотря на свою высокопарность, его рифмованные двустишия ярко живописали картины борьбы и побед.
Я должна убедить Генри, чтобы он опубликовал труд своего деда, подумала Эспер, не для широкого обсуждения — отец всю жизнь говорил, что страшно быть смешным. Но обязательно должен найтись кто-то, кому это окажется дорого, кто не будет смеяться.
Свет, лившийся из чердачного окна, потускнел, и Эспер, закрыв фолиант, аккуратно положила все в чемодан. Она медленно спустилась по лестнице на кухню. Несмотря на то, что стоял май, с воды на туманный берег надвигался пронизывающий холод Маяк на мысе Нека начал подавать сигналы своим хриплым, печальным воем.
Туман и холод вызывали болезненную ломоту в суставах Эспер. Она набросила на плечи вязаную шаль и немного постояла в раздумье около большого очага. В очаг уже были заложены поленья на случай осенней непогоды. Эспер чиркнула спичкой и зажгла его. «Кому теперь до этого дело?» — подумала она, вспомнив годы экономии, явившейся результатом спартанского воспитания матери.
Она смотрела, как поленья, заготовленные из леса, прибитого к берегу морем, охватило разноцветное пламя. Оранжевые, голубые и зеленые языки пламени взметнулись вверх к черному горлу дымохода. Эспер присела в кресло-качалку. Было уже почти семь часов, но она даже не подумала об ужине. Кому теперь до этого дело? — снова подумала она. Дотянувшись до мешочка с рукоделием, висевшего на одной из стоек кресла-качалки, Эспер вынула оттуда свое вязание. Она вязала шерстяной платок для Карлы, которая, возможно, никогда не будет пользоваться им, так как ее спальные комнаты в Бруклине и в особняке на Неке были оборудованы всеми сверхудобствами. Однако это занятие приближало Карлу.
Эспер вздохнула и начала медленно раскачиваться в кресле, слушая гудение и потрескивание огня в очаге. Извечная магия пламени. Оно позолотило старую кухню и наполнило ее спокойным сиянием, уменьшив тем самым чувство одиночества.
Гудок маяка прозвучал и замер вдали за гаванью, и в наступившей тишине Эспер услышала какой-то шум за окном, выходившим на восток. Она быстро обернулась и увидела толстые очкастые лица двух визитеров, уставившихся на нее сквозь оконное стекло, их рты были слегка приоткрыты…
О, Господи, раздраженно подумала Эспер, в этом сезоне они начали слишком рано! Она пересекла кухню и задернула занавески на окне, отгородившись от бессмысленных, слегка обиженных лиц.
Теперь это случалось часто, поскольку Историческое общество на стену дома повесило дощечку, гласившую: «Дом Ханивудов. Построен в 1630 году Марком Ханивудом, одним из первых поселенцев города. Более поздние постройки относятся к 1750 году».
Иногда туристы звонили в дверной колокольчик и требовали, чтобы их впустили в дом для осмотра. Иногда они просто заглядывали в окна.
Уолт всегда добродушно посмеивался над этим: «Ну позволь им, мама. Они получают удовольствие от того, что разевают рот, как в зоопарке».
Но Эспер так и не смогла привыкнуть к этому. Историческое общество Марблхеда восстановило старое здание Ли Мэнсона на Вашингтон-стрит. Так что пусть туристы направляются туда, если они горят желанием поглазеть на реликвии старины, к которым Ханивуды не имели никакого отношения.
Эспер снова села в кресло-качалку. Можно было бы сварить кофе. Однако в последнее время выпитый кофе не давал ей уснуть по ночам.
