Но сам дом надолго приковал к себе удивленный взгляд Эспер, и по мере того как она продолжала смотреть на него, его многозначительность росла и выходила за первоначальные рамки. Казалось, что серебристые доски обшивки дома становились прозрачными, как дымка, и за ними просматривалась удивительная жизнь. Дом был окружен добрыми духами, навсегда улетающими в свое бесконечное путешествие. Они все были там, живые, со знакомыми именами; они проскальзывали в сознание Эспер, как проскальзывали сквозь стены дома, подобно ярким драгоценным камням на нескончаемой цепочке. Фиб и Марк, и маленький Исаак; Лот и Бетиа, Мозес, Мелисса и Зильпа, Ричард и Сара, Роджер и Сьюзэн.
Она видела маленьких Ханивудов, собравшихся вокруг большого очага, — затаивших дыхание, рассчитывающих на что-то очень хорошее, их руки нетерпеливо вытянуты вперед с тем, чтобы крепко охватить сдвоенные чаши радости и страдания. И она увидела маленькую Эспер, сидящую на своей скамеечке среди этих детей, более четко прорисованную по сравнению с остальными.
Проходили бесконечные минуты, пока Эспер смотрела на картину, и ее сердце наконец поняло, что Ивэн имел в виду под сутью реальности, которую он всю жизнь старался постичь и отобразить. Это было более чем мастерски сотканное полотно всей жизни старого дома, так была задумана картина, написанная много лет назад. Здесь значительно прекрасней и величественней, чем в действительности, художник воспроизвел высшую форму жизненного человеческого опыта — идеальную картину патриархального дома, уходящего корнями в землю, скалы и деревья, омываемого вечным морем.
Эспер отвернулась наконец от холста и вновь взглянула на записку Ивэна. Она перечитывала послание со слабой и нежной улыбкой. Да, мой дорогой, подумала она, это действительно имеет для меня значение, и я благодарна тебе.
И Эспер показалось, что Ивэн слышит ее и понимает, и что через посредство этой картины и его удивительного мастерства они наконец обрели неразрывную связь.
Теплым ноябрьским днем 1916 года Эспер сидела на солнце в шезлонге, который Уолт для нее поставил в саду под раскидистым старым яблоневым деревом. Она наслаждалась отдыхом и покоем. Глухая боль в ее левом плече на какое-то время прошла, чему помогли пилюли, прописанные доктором.
Малая Гавань была тихой в этот полдень Отдыхающие, приезжавшие сюда на лето, разъехались, и город снова стал самим собой. Зажглись камины на кухнях и в гостиных, жители города мирно беседовали у окон с открытыми шторами, свободно, впервые за восемь месяцев наплыва восхищенных художников и любопытных туристов. Большая Гавань также была почти пустынна. Яхт-клубы уже закрылись. Грациозные прогулочные суда, которые сделали Марблхед самым крупным в стране центром парусного спорта, были поставлены на зимнюю стоянку.
Эспер слушала удаляющийся шум лодки ловцов омаров и думала о том, как все еще прекрасен лиственный орнамент на Пич-Пойнт. Золотые мазки увядающей листвы на фоне темной зелени сосен. А вода, покрытая мелкой рябью — бриллиантово-голубая, — такой она бывает только в это время года. Эспер убаюкивали музыка накатывающих на берег волн и жалобные стоны чаек. Спокойствие и сила! Какие удивительные сокровища чувств и ощущений накапливает время, унося страсти юных дней! Береговой ветер сносил в ее сторону розовато-лиловый дымок, насыщая соленый воздух запахом сжигаемых листьев. Эспер никогда раньше не обращала внимание на то, какой это был приятный запах. И теперь она в полной мере прочувствовала это. Возможно, в мире не было ничего более существенного, чем такая спокойная осведомленность.
Хлопнула задняя дверь дома, и Уолт, завернув за угол, направился к матери. Он был в грязных голубых джинсах, старомодной куртке и в синей офицерской фуражке с золотой кокардой. Он выиграл фуражку в игре в кости у помощника капитана паровой яхты, принадлежавшей Элеоноре, и постоянно носил ее. Поскольку Эспер хорошо готовила, Уолт прибавил в весе с тех пор, как вернулся домой. Его округлившиеся щеки, ставший заметным живот и сардонический нрав создавали впечатление веселого, общительного человека, что вводило в заблуждение незнакомых людей.
— Только что звонила Карла, — резко сказал Уолт матери, сунув за щеку кусок жевательного табака. — Сообщила, что приезжает полуденным поездом, хочет немного побыть здесь. Кажется, она чем-то расстроена. Говорит, что ты должна ей помочь. Видимо, эта девица что-то задумала.
Эспер вздохнула. Спокойное умиротворение исчезло, как это всегда случалось. Даже перспектива увидеть любимое дитя не могла возместить эту потерю.
— Хотела бы я знать, в чем дело, — сказала она, медленно поднимаясь с шезлонга. — Хорошо, если бы ты встретил девочку на вокзале. Но ради Бога, сначала побрейся!
Эспер поднялась по ступенькам заднего входа в большую кухню. Уолт последовал за ней.
— Карла может взять наемный экипаж на станции, — сказал он, тяжело опустившись в виндзорское кресло. — Я не в настроении подбирать всех Богом проклятых красавиц.
