— Так вот, мэм, купив фабрику, я вынужден проводить здесь какое-то время, чтобы за ней присматривать. В отеле, где я сейчас живу, мне не очень удобно, и я хотел бы перебраться к вам.
Эспер невольно сделала протестующий жест и очень тихо сказала «нет». Эймос с раздражением заметил это. Этакая неотесанная провинциалка. И на щеке у нее масло. Кто она такая, чтобы смотреть на него с нескрываемой враждебностью?
— У меня сейчас нет свободных комнат, мистер Портермэн, — сказала Сьюзэн. — У меня они редко бывают, обычно я сдаю комнаты торговцам на одну ночь.
— Вы хотите сказать, — вспылил потерявший терпение гость, — что вы не желаете, чтобы я здесь жил? Проклятые марблхедцы! Моя фабрика дает работу тем, кто в ней нуждается. Я не пойму почему, — он замолчал, вспоминая, как шел по Вашингтон-стрит, и стайка мальчишек, прятавшихся за зданием муниципалитета, кидали в него камни с криком: «Бей гада-чужака!»
К удивлению Роджера и Эспер, да и самого Эймоса, Сьюзэн вдруг рассмеялась:
— Может быть, мы и недолюбливаем чужаков, думаем, что лучше было по-старому, когда жизнь не зависела от фабрикантов, а все давало море. Но времена меняются, и я прекрасно понимаю ваше недовольство.
Неужели маме он понравился? — подумала Эспер. Да ведь ей всегда нравились в мужчинах темперамент и энергия. Но этот тип — фабрикант из Дэнверса, скверного места, вроде Салема, — и к тому же еще такой противный хлыщ.
— Хорошо, мэм, я, пожалуй, пойду, — произнес гость, несколько смягчившись. — Простите, что побеспокоил вас.
— Если вам нужна комната, — сказала Сьюзэн, решившая, что Портермэн пришел сюда без дурных намерений, — можете обратиться к миссис Кабби на Стейт-стрит.
— В самом деле? — Портермэн был благодарен ей даже за совет. Дела его шли хорошо, но поговорить ему было не с кем, кроме приказчика. Местные жители держались своего особого мира, было такое впечатление, что они живут в крепости. Все же ему придется добиться, чтобы марблхедцы приняли его, хотя бы для Лили-Розы.
— Странное имя Кабби, — сказал Портермэн, лишь бы что-нибудь сказать.
Тут поднял голову от книги мистер Ханивуд, он заговорил, как учитель, объясняющий урок:
— Оно происходит от французского имени Кубье. У нас много имен не чисто английского происхождения, в отличие от моего.
— О! — почтительно воскликнул Эймос. «Занятный тип этот Ханивуд», — подумал он. И в Дэнверсе он встречал таких чудаков, в очках, с руками в чернилах.
— Вы женаты, мистер Портермэн? — спросила Сьюзэн, увидев золотое обручальное кольцо на его пальце.
— Да, но моя жена — инвалид Она дома, в Дэнверсе. — «Не забыть бы, — подумал он, — купить ей подарок прежде, чем вернусь домой».
— Так я советую вам обратиться к вдове Кабби, — резко сказала Сьюзэн.
Эспер с облегчением поняла, что ее мать пришла в себя. Теперь посетитель просто мешал готовиться к приему гостей. Пусть идет к Ли или куда ему вздумается, лишь бы ушел. Он зануда, да и к тому же высокомерен. От девушки не ускользнуло, каким взглядом Портермэн окинул кухню, когда вошел.
И она была права. Эймос, ушедший от них, думал о Ханивудах с презрением и жалостью. Живут в таком древнем доме и не могут даже перестановку какую-нибудь сделать или ремонт, чтобы все было в новом стиле. Стоячее болото какое-то. Только в мамаше, пожалуй, есть живость и характер. Этот Ханивуд видать, образованный, а что толку?
Эймос подумал о собственной карьере. Отец его приехал в Дэнверс в 1818 году. Из Нью-Йорка или Нью-Джерси, Эймос не помнил. Женился на шотландке, открыл здесь сыромятню, и дело пошло. Отец оставил после себя десять тысяч монет. Он, Эймос, должен превзойти отца. Он хорошо знает фабричное дело. У него, может быть, будет сто тысяч и больше. Но кому он их оставит? Если бы только Лили-Роза могла выздороветь! Может быть, ей поможет морской воздух, если он уговорит ее сюда переехать. А могла бы решительная, энергичная женщина, вроде Ханивуд помочь Лили-Розе прийти в себя? Портермэн снова вспомнил древнюю гостиницу с ее властной хозяйкой и хозяином — книжным червем. Интересно, все ли здесь такие странные? О Эспер он даже не вспоминал.
К шести часам вечера гости начали прибывать в «Очаг и Орел». Моряки и рыбаки с «Цереры» и «Дианы» надели серые фланелевые рубахи, вязаные фуфайки и черные шелковые галстуки, сменив резиновые сапоги на начищенные до блеска башмаки, изготовленные в домашних мастерских. Все, у кого были жены, пришли с женами, как и были приглашены.
