— Может быть, ты думаешь, что не мне говорить об этом? Да, я неудачник. Я не смог справиться с жизнью. Но я хочу, чтобы ты смогла — как и другие Ханивуды.
Эспер подумала об этих других, и это была мрачная мысль. Вся память о Ханивудах заключена в этом доме. Их нет, но вещи есть — каминные подставки для дров Фиб, стол Исаака, новое строение Моисея. И чем все они занимались? Ловили рыбу, содержали харчевню, зарабатывали и теряли деньги. Бросались воевать, когда была война, и гибли. Уходили за рыбой в море и тонули. Женщины же оставались дома и страдали. Гордиться тут нечем.
Роджер подошел к очагу и заглянул в лицо дочери. Потом вздохнул и снова сел в свое кресло.
— Ты пишешь сейчас стихи, Эспер? — спросил он.
Девушка пожала плечами.
— Немного. Мне помогает.
— Конечно, помогает. Дашь мне посмотреть?
— Обязательно, папа. Когда-нибудь.
На какое-то мгновение она представила себя в клубе «Арбатас». На нее смотрят женщины, сидящие за шитьем, смотрят с уважением и шепчут: «У Хэсс Ханивуд вышла новая поэма. Талант передается по наследству. Ее отец…»
Пробили часы, и Эспер вздохнула. Она встала и сняла с гвоздя свой передник. Потом девушка вытащила из воды очищенную картошку и принялась резать ее. Она знала, что скажут в клубе на самом деле: «Этот Роджер Ханивуд никогда в жизни не делал ничего путного. А его дылда дочка явно ненормальная. Непонятно, что в ней нашел бедный Джонни…» Ее вывел из задумчивости голос отца, прозвучавший над ухом:
— Ты порезала палец, Эспер.
Она с досадой кивнула и стала лить на палец холодную воду из кувшина. Роджер слегка коснулся плеча дочери. Эспер, рассеянно улыбнувшись ему, отвернулась. Взяв сковороду и кофейник, она поставила их на плиту. Потом заглянула в железный котелок, висевший над большим очагом.
— Что у нас сегодня на ужин, дорогая? — спросил вдруг Роджер, к ее удивлению. Он никогда прежде не интересовался этим. Но Эспер увидела тревогу в его взгляде.
— Жареная картошка и уха, как и вчера, — ответила она. — У мамы вряд ли будет что-то другое, — девушка помешала варево в котелке.
— Ну, я, наверное, успею немного поработать до ужина.
— Конечно, папа. Я позову тебя, — Эспер положила нарезанную картошку на сковороду. Роджер дошел до своей двери и остановился.
— Эспер, а ты больше не убежишь одна на море, как сегодня?
Он видел, как рука дочери с обручальным колечком стиснула ручку сковороды.
— Нет, папа, — она замолчала, а затем тихо добавила: — Спасибо, что ты приплыл за мной.
Когда Сьюзэн через полчаса вошла на кухню, там никого не было. Она зло нахмурилась: картошка на плите сгорела, а кофейник зловеще шипел.
— Негодяйка! — проворчала она, хватая сковороду. — Столько делаешь для нее, так переживаешь…
Сьюзэн сняла с огня кипящий котелок, сердито посмотрела на дверь Роджера и позвала:
— Эспер!
Но ответа не последовало. Тогда она открыла заднюю дверь и позвала снова. На улице уже смеркалось. Ветви большого каштана трещали на ветру. Поднимался норд-ост. Сьюзэн вернулась на кухню и заперла дверь.
— В такое время она не выйдет. Все-таки кое-что у нее в голове есть. Она и моя дочь, хотя здесь только и слышно, что о Ханивудах.
Сьюзэн зажгла свечу и поднялась наверх, в новое крыло дома — дочь часто запиралась в желтой комнате. Она остановилась у двери спальни Эспер. Широкое лицо Сьюзэн прояснилось, когда она услышала доносившиеся оттуда звуки. Женщина перекрестилась.
Слава Богу, наконец-то. Ее дочь перестала бороться сама с собой. Сьюзэн поставила свечу и прислонилась к стене, глядя на дверь Эспер с нежностью.
— В этом доме ты и не могла перебороть это в себе, Хэсс, — прошептала она. — Бог свидетель, мне следовало бы понять это.
Она взяла свечу и спустилась вниз.
В годы войны Марблхед кипел патриотизмом. В июле 1862 года президент Линкольн призвал на войну новых добровольцев, и на призыв откликнулись шестьдесят девять горожан. Играл оркестр, звонили церковные колокола, а четырнадцать самых красивых девушек города, одетых в красное, белое и синее, махали флагами.
Форт Сиволл, в южной точке Малой гавани, был разрушен пятьдесят лет назад, и горожане проголосовали за то, чтобы добавить четыре тысячи долларов к правительственным ассигнованиям на его ремонт. Правительство строило еще два новых форта, на Риверсхед Бич и на Ногасхед, по направлению к Салему, где двести лет назад первые поселенцы построили форт Дерби.
Во всех фортах поставили по гарнизону «иностранцев» — рекрутов из других районов Массачусетса. Марблхедцы, подавив обычную антипатию к чужакам, пытались относиться к ним терпимо. Но это было нелегко. Эти воинские подразделения состояли в основном из скучающих по дому фермерских сынков, не любивших окружавшую их со всех сторон воду и к тому же томившихся от безделья на своей службе. Они бродили по улицам, пытались соблазнить марблхедских девушек и постоянно передразнивали местную речь.
