Когда Гога вышел в тускло освещенный вестибюль, в котором еженедельно вывешивались отметки, полученные студентами на зачетах, Вэй был не один, а, к удивлению Гоги, с его товарищем по футбольной команде Чжан Тайбином — высоким, красивым южанином, всегда одетым в европейский костюм и хорошо говорившим не только по-французски, но и по-английски. Гога не знал, на каком факультете учится Чжан. В команду тот пришел лишь в этом сезоне, а до того играл в «Тун-Хва» — лучшей китайской команде города. Своим приходом он заметно усилил нападение «Авроры». Все члены команды безоговорочно признавали его лучшим игроком, «звездой», но Чжан держался скромно, со всеми приветливо, хотя среди футболистов у него близких друзей, как заметил Гога, не было. Гога отнес это за счет того, что Чжан старше всех в команде и, вероятно, сохраняет дружеские отношения с игроками «Тун-Хва». Это было немного досадно, но обиды не вызывало. Гога и сам с восхищением думал о знаменитых футболистах, каждый выход которых на поле встречался бурными приветствиями толпы.
Увидев Гогу, Чжан издали дружески кивнул, а потом, на французский манер, обменялся с ним рукопожатием. Рука у него была тонкая, но крепкая.
— Вы являете собой пример величайшего усердия, — пошутил Чжан, произнося Гогину фамилию, как и все в университете, опять же на французский лад, то есть делая ударение на последнем слоге и вместо «в» выговаривая «ф».
Гога улыбнулся:
— Ничего не попишешь. Скоро экзамены.
Они вышли на улицу. В лицо им пахнуло сырой свежестью. Чуть накрапывал дождик, но было тепло — середина апреля.
Вначале разговор не складывался. Гога чувствовал себя несколько непривычно в компании двух китайцев не со своего факультета. То же самое, очевидно, испытывали Вэй и Чжан. Но постепенно языки развязались. Прямым толчком к этому послужило сообщение Гоги, что к нему недавно приехал с северо-востока приятель. Начиная фразу, Гога имел в виду сказать просто «из Харбина», но подумал, что его спутникам будет приятнее услышать из его уст не название города и конечно же не «Маньчжурия», как называли эту область Китая все иностранцы, слово, которое теперь, при обостренном национальном чувстве китайцев, ассоциировалось у них с ненавистным «Маньчжоу-го», а именно так, как говорили они сами: северо-восток, дун-бей.
Вэй и Чжан, конечно, заметили эту тонкость и оценили ее. Чжан Тайбин — уроженец Гонконга, хорошо овладевший родным языком только в Шанхае, куда несколько лет тому назад перебралась его семья, подумал: «А ведь Мышонок (так звали Вэй Лихуана его близкие друзья), пожалуй, прав. Этот иностранец относится к нам дружественно. Он может когда-нибудь пригодиться».
Вэй и Чжан были членами подпольной левой студенческой организации. Чжан Тайбин для того и поступил в «Аврору», чтоб помочь Вэю и еще нескольким его единомышленникам наладить работу среди студентов университета, считавшегося наименее политически активным.
— Что рассказывает ваш приятель о положении на северо-востоке? — спросил Чжан Тайбин.
Гога невесело пожал плечами:
— Японцы все к рукам прибирают. Устраиваются надолго.
— Да уж это так. Колонию создают, как в Корее.
— Вряд ли им это удастся, — волнуясь и потому начав заикаться, вступил в разговор Вэй Лихуан. — Им не одолеть Китай.
Гога тоже так считал, вернее — ему хотелось верить в это. Но пока японцы все продвигались вперед. Бои шли уже на ханькоуском направлении, центральное правительство эвакуировалось в Чунцин, западнее отступать было некуда. И это меньше чем за год войны! Непростительно. Не имеет права большой народ быть таким слабым — безотчетно повторил он про себя слова Коли Джавахадзе. И, как бы отвечая на собственные мысли, Гога заговорил, даже не особенно стараясь скрыть свое раздражение:
— Я все-таки не понимаю. Почему нельзя добиться, чтобы все ваши войска дрались так, как шанхайская армия или солдаты Ли Цзунжена и Тан Энпо?
— Ли Цзунжен и Тан Энпо — реакционеры, — сказал, как отрезал, Вэй Лихуан, не замечая, что слова эти никак не ответ на Гогин вопрос.
«Опять он за свое! — с досадой подумал Гога. — Неужели не понимает, что лишь в единстве их спасение?» Он хотел высказаться в этом духе, но снова заговорил Чжан. С улыбкой кивнув в сторону едва доходившего ему до плеча Вэя, он произнес:
— Вэй Лихуан — великий теоретик. С ним трудно спорить. Но жизнь иногда не укладывается в рамки теории, правда? — В этих словах явно слышался отголосок споров между друзьями.
Гога охотно согласился с Чжаном.
— Меня вот что интересует, мсье Горделов, — вернулся к интересующей его теме Чжан Тайбин, — Как у них отношения с СССР?
— Вы японцев имеете в виду?
— Да, конечно. Что в прессе пишут, я знаю. Но что известно тем, кто еще недавно жил на северо-востоке? Вашему приятелю, например?
— Там неспокойно, — ответил Гога, стараясь припомнить больше из того, что рассказывал Валентин. — На границе часто происходят столкновения.
— Да? — оживился Чжан. Вэй тоже поднял голову и, повернувшись в сторону Гоги, пристально вглядывался ему в лицо. Теперь они шли по Рю Лафайет — здесь было гораздо светлее.
