— Ну с тех пор как стал понимать что-то.
— Какой был ваш любимый предмет в школе?
— История, — не задумываясь ответил Гога.
— О, значит у нас с вами общие интересы!
Гога не переставал удивляться: и это говорит человек, облеченный важными полномочиями, духовное лицо. И как свободно держится. Сказал: «У нас с вами…» так, будто я ему ровня. Совершенно светский человек. И никакой елейности, как, впрочем, и у несимпатичного канцлера и добродушного отца Тостена. Вот и газеты на столе, и не только местная французская, но и английские, и китайские. Широк, значит, круг его интересов. Все это было неожиданно и приятно. Напрасно пугали, что монахи будут стараться обратить его в католичество. Что-то не похоже, совсем не похоже.
— Как ваша фамилия? — тем временем спросил ректор.
— Горделов.
— Грузин? Мне о вас говорил отец Готье. — Гога понял, что речь идет о канцлере.
— Да.
— Храбрый и благородный народ!
Гога вспыхнул и, не зная что ответить, только благодарно смотрел на монаха. Отец Жермен был больше француз, чем Готье: он любил говорить людям приятное и умел из множества возможностей выбрать именно ту, которая больше всего соответствовала истине.
— Вы читали Дюма? — в своей энергической и несколько отрывистой манере продолжал расспросы ректор.
— Конечно!
— Что именно?
— «Три мушкетера» и всю эту серию, «Королеву Марго»… Еще «Графа Монте-Кристо».
— А «Путешествие по Кавказу»?
— Нет, — ответил пораженный Гога — он не только не читал этой книги, но даже никогда о ней не слышал. Больше того, он не подозревал, что Дюма-отец бывал в Грузии.
Ректор продолжал:
— О вашей нации он написал: «Это народ, который любит одаривать». Такие слова редко о ком можно сказать. Постарайтесь быть достойным своего народа!
Совершенно очарованный, вышел Гога от ректора. Какой человек! Какое обаяние, человечность, эрудиция. А главное — доброжелательность. Что я ему? Безвестный мальчишка, который неизвестно еще чего стоит. О, я-то знаю, я кое-чего стою, я еще себя покажу. И учиться буду хорошо. Оправдаю его доверие. Какое счастье, что с первых же шагов самостоятельной жизни я встретил такого человека!
Надо будет послать письмо маме, подробно описать встречу. Ей будет приятно, и она перестанет волноваться.
И, вернувшись домой, то есть в комнату Горских, Гога засел за длинное, восторженное письмо в Харбин, благо что ни тетки, ни кузена дома не было и его никто не отвлекал.
До начала занятий в университете оставалось больше недели, и Гога употребил это время на то, чтобы окончательно устроиться и осмотреться в городе, где ему предстояло долго жить. Комнату нашли на следующий же день в русской семье, совсем неподалеку от Горских и от Журавлевых. Столовался, однако, Гога на первых порах у Любови Александровны.
В эти предшествовавшие началу лекций дни Гога позволял себе подольше поваляться утром в постели, чего дома, в Харбине, Вера Александровна делать не разрешала. Потом он не спеша одевался и шел к тете Любе завтракать, наслаждаясь своей полной независимостью и возможностью заниматься чем заблагорассудится. Коки уже давно дома не было. Работа на табачной фабрике начиналась в восемь утра, езды туда было больше часу. Вот и приходилось ему вставать чуть не затемно.
Предоставленный в дневные часы самому себе, Гога много ходил по городу. Как все здесь было непохоже на Харбин! Город как будто чисто китайский, с бесчисленными рикшами, велосипедистами, уличными торговцами, с вереницами одноколесных, очень неудобных, по внешнему впечатлению, тачек, на которых по утрам окрестные крестьяне доставляют на рынки, напрягаясь и балансируя, чтобы они не опрокинулись, горы овощей, фруктов и зелени. Целые огромные районы застроены двух-трехэтажными домами чисто китайского вида с неизменными лавками, харчевнями, меняльными конторами, магазинами на первом этаже. И тут же вдруг небоскреб совершенно американский, откуда выходит надменный иностранец и, никого не удостаивая взглядом, садится в ожидающий его лимузин. Дверцу предупредительно распахивает шофер в ливрее. Иностранец едет в свою контору в деловом районе города, в котором нет ничего китайского: по виду нечто среднее между лондонским Сити и нью-йоркским Бродвеем, с огромными зданиями, вроде тех, мимо которых проезжали в первый день на Банде, с индусами-полицейскими, с моряками всех наций, веселыми стайками проходящими по улицам и озирающимися в поисках специфических развлечений.
