Кока упомянул о возможности посетить кабаре. Об этом и думать даже было страшно. Харбинские заведения подобного рода: «Фантазия», «Солнце» и другие — считались запретной зоной, о них Гога только слышал разные небылицы. Что бы сказала мама, если б узнала, что Кока собирается сводить его в кабаре? А впрочем, почему бы и нет? Мама — в Харбине, он, Гога, уже студент, а студентам можно все. Да, хоть и непривычно чувствовать себя взрослым, пора уже ему проникнуться сознанием этого факта. Ведь сколько мечтал о времени, когда ничто для него не будет запретно! Что ж, дожил. Теперь надо пользоваться. И все же, поддавшись психологической инерции, робея перед неизведанностью и сам досадуя на себя за это, Гога нерешительно высказался:
— Лучше в Эрсэо.
— Ну, раз тебе так хочется, — снисходительно согласился Кока тем охотнее, что для кабаре денег у него было мало.
Они шли сейчас по самым оживленным кварталам. Ярко светились витрины магазинов, неоновые рекламы отбрасывали багровые блики на тротуар и на ветви аккуратно подстриженных платанов, которые казались охваченными пламенем. Время от времени, дребезжа и надрываясь звонком, проносились трамваи, в этот час почти пустые. Поблескивая никелированными частями, бесшумно проплывали лимузины.
Навстречу попадалось немало иностранцев. Вот, громко переговариваясь по-английски, прошла веселая стайка молодых людей.
— Американцы? — спросил Гога, которому все было интересно и ново.
— Русские, — уверенно ответил Кока.
«Так чего ж они по-английски разговаривают?» — в который уже раз за эти дни спросил себя Гога с раздражением.
Явно прогуливаясь, но в то же время четко шагая в ногу, прошли рослые, статные военные в красивой форме: темно-синие мундиры, голубые, с широким красным лампасом брюки навыпуск, белые фуражки с синими околышками и белые же пояса.
— А это кто? — снова спросил Гога, оглядываясь им вслед.
— Вот это — американцы. Марины, — ответил Кока.
«Морские пехотинцы», — догадался Гога.
— А что они здесь делают?
Вопрос был не праздный, но Коку он удивил.
— Как что? Шанхай — международный город, здесь все есть: французы, англичане, итальянцы.
Французы, кстати, и появились тут же. Они вышли из небольшого бара, расположенного в глубине одного из дворов — те́ррас[2], как здесь говорили, ставя ударение на первом слоге и употребляя слово в мужском роде.
По сравнению с элегантными американцами, приземистые, одетые в скромную защитную форму, с обмотками на кривых икрах и нелепо большими синими беретами, французы явно проигрывали. И вместе с тем чувствовалось, что именно они — солдаты, армия, а те — нечто несерьезное, слишком парадное, почти опереточное.
— И много их здесь? — продолжал расспрашивать Гога.
— Французов целая бригада стоит. Иностранный легион.
«Это и есть знаменитый Иностранный легион?» — разочарованно подумал, а потом и вслух сказал Гога, желая услышать отрицательный ответ.
— Тот самый, в который вступили благородные братья из фильма «Бо-жест»?
— Ну да, Иностранный легион, какой же еще? — стараясь, чтоб его слова звучали уверенно, ответил Кока, но чувствовалось, что он и сам стал сомневаться. Ведь и он видел «Бо-жест» в свое время. Очень уж были непохожи прошедшие солдаты на кинокумиров — Гарри Купера и Рональда Кольмана. Не желая больше распространяться на эту тему, Кока продолжил: — А американцев здесь тоже целый полк стоит. 4-й маринский… — И с оттенком уважения и даже зависти добавил: — Лучшие девочки гуляют с ними.
— Да? Почему?
— Ну, во-первых, красивые ребята. Сам видел. И денег у них больше. Они ведь не по призыву, они по найму служат, им здорово платят.
«При чем здесь деньги?» — не понял Гога и спросил:
— Ну и что?
— Как — что? — в свою очередь не понял Кока. — Раз у него деньги, он все может: может пригласить в лучшее место, подарок сделать.
Гога слушал и плохо понимал. То есть слова он понимал, каждое в отдельности, но, сложенные во фразы, они давали смысл настолько необычный, настолько чуждый его пониманию отношений между молодыми людьми и девушками, что ему казалось, будто он понимает неверно. И он решил разговор не продолжать, а как следует все обдумать, когда останется один.
Клуб Русского спортивного общества, занимавший отдельный коттедж, оказался приятным местом. Несколько небольших гостиных были украшены серебряными кубками, вымпелами и прочими трофеями, завоеванными членами общества на разных соревнованиях. На стендах висели портреты знаменитых в прошлом русских спортсменов: борцов Поддубного и Заикина, летчика Нестерова, велосипедиста Панкратова и на особо почетном месте — большая фотография чемпиона мира по шахматам Алехина с его собственноручной подписью. Портрет этот был подарен Русскому спортивному обществу самим великим шахматистом, посетившим Шанхай за год до того.
Впервые за последние две недели Гога оказался в таком месте, где слышалась почти исключительно русская речь. Как выяснилось позднее, таково было неписаное правило клуба: здесь говорили только по-русски.
