Один безумец стремился к войне, другие безумцы не умели или не хотели ему противодействовать.
В Монголии шли бои между Красной Армией и японцами, и хотя сведения поступали преимущественно из японских источников, явно чувствовалось, что там наступил перелом. Гога продолжал захаживать в ТАСС, но сведения в советских газетах были чрезвычайно скудны. Иной принцип подачи информации проявлялся и в военных сводках. А люди, привыкшие читать в газетах подробные, занимательно составленные описания любого события или происшествия, делали из краткости и сухости советских сообщений неверные выводы. К тому же «Известия» и «Правда» получались в Шанхае на десятый — двенадцатый день. Их мало кто читал.
Но однажды, было это уже в конце июля, Гога наконец прочел в московских газетах то, что давно ждал. Оказалось, что еще 3 июля 57-й Особый корпус Красной Армии начал операцию против вторгшихся в пределы Внешней Монголии[98] японских войск и 5 июля нанес им сокрушительное поражение у высоты Баин-Цаган, отбросив противника на территорию Маньчжурии.
Наконец-то! Обломилось японцам, обломилось! Это им не с китайцами воевать. На мгновение захотелось даже в Харбин — посмотреть, как они там себя чувствуют.
Гога перечитывал сообщения о боях в Монголии. Так хотелось среди отличившихся увидеть грузинскую фамилию. Не знал Гога, что как раз в те дни командование стрелковым полком на границе с Маньчжурией принял майор Чанчибадзе, которому суждено было закончить величайшую войну из всех, какие знало человечество, в звании генерал-полковника, командуя 2-й гвардейской армией.
В конце лета военные действия в Монголии завершились невиданным разгромом японцев. Была окружена и уничтожена 6-я армия и ее командующий генерал Комацубара взят в плен. Такого конфуза с японцами еще не случалось.
Но это событие прошло сравнительно малозамеченным в мире, потому что в конце августа в Европе развернулись события, далеко превзошедшие по важности военное столкновение в Монголии.
Гром грянул, когда пришло известие, что в Москве заключен договор о ненападении между СССР и Германией. Для подписания договора в Москву прилетел Риббентроп, Газеты приводили такой курьезный факт: для того чтобы лучше понять психологию Сталина, иметь с ним больше тем для беседы, германский министр иностранных дел перед поездкой прочитал поэму Руставели «Витязь в тигровой шкуре» в немецком переводе.
Коля Джавахадзе недоуменно разводил руками:
— Что общего имеют герои Руставели с современными государственными деятелями и политикой, которую они вершат?
Тодадзе был более краток и конкретен. Он, явно имея в виду Англию и Францию, сказал:
— Допрыгались. Теперь воевать придется самим.
А Вера Александровна, видимо воскрешая в памяти терминологию 20-х годов, сказала с довольной усмешкой:
— Вот так… Лордам по мордам! Наше вам с кисточкой!
Гога тоже был доволен и тоже усмехнулся. Стремление Англии во время бесконечных и бесплодных переговоров в Москве уклониться от всяких конкретных обязательств и одновременно возложить на СССР все бремя борьбы с Германией было столь очевидным, будто являлось иллюстрацией к чьему-то горько-ироническому высказыванию о том, что Англия всегда воюет до последней капли крови последнего союзного солдата.
Но французов Гоге было жаль. На работе они ходили бледные, потрясенные, не могли говорить ни о чем другом. Даже всегда беспечный, благодушный Гриньон в тот день ни разу не улыбнулся:
— Ah! On nous a eu. C’est la guerre, c’est la guerre![99] — повторял он.
В конторе «Дюбуа и К°» мгновенно исчезли все иерархические ступени. Элар, как с равным, разговаривал с Гриньоном и другими молодыми французами-служащими, которых в обычное время едва удостаивал кивка. Даже мсье Ледюк, пребывавший постоянно в заоблачных высотах директората, вышел из своего уединения и вместе со всеми горячо обсуждал последние новости.
Гога не решался присоединиться к этой большой группе, считая, что он там будет лишним; но когда ему пришлось пройти мимо, Ледюк поймал его за руку и остановил.
— Mais c’est un homme terrible, votre Staline. Quelle perfidie!
— Pourquoi «mon»? — смутился Гога.
— Il est votre compatriote, n’est ce pas?[100]
— Oui, mais…[101] — Гога хотел добавить: «Я-то какое отношение имею к нему?», но пришло в голову, что подобная фраза может быть истолкована как малодушное отступничество, и в последнее мгновение он произнес те слова, которые выражали его действительное мнение: — Что же ему было делать? Вступать в войну с Германией без союзников, а в тылу имея Японию?
— Но ведь шли же переговоры… — Это сказал Элар. — Мы договаривались о совместных действиях, о союзе.
Гога понимал, что и без того сказал слишком много, что его собеседники возбуждены до крайности и лучше не обострять спор. Но его подхватила и несла волна скопившейся в душе горечи и обиды за очень многое, что приходилось терпеть в Шанхае людям «без национальности».
— Мсье Элар, вы знаете, кто такой генерал Думенк?
— Генерал Думенк? — удивленно переспросил Элар. — Не знаю… При чем тут генерал Думенк?
