Вертинский замолчал и задумался. Исчезло обычное выражение лицедея, колдуна, charmeur[97], остался пожилой, немало проживший и очень много переживший, усталый человек.
— Да… Рроссия… — вновь заговорил он, глядя поверх голов своих собеседников — Мы сами от’езали себя от нее… Но с д’угой сто’оны, как мне было там оставаться? С моей «Безноженкой», когда сотни тысяч людей остались без ног. Кого могла трронуть моя «Кокаинеточка», когда у миллионов людей хлеба не было? Помню, в Москве, когда я спел «На сме’ть юнкеррам», меня вызвали в ЧК. «Вы что, симпатизи’уете контрр-рреволюции? Вы на сторроне этих бу’жуазных выкоррмышей?» — спрросили меня. Что мне было сказать? Я ответил, что я прросто их жалею, что они отдали свои жизни за безнадежное дело, а их жизни могли бы п’игодиться Рроссии. «Новая Рроссия обойдется без них», — ответили мне. «Но я их жалею. Мне прросто по-человечески их жаль. Вы же не можете зап’етить мне жалеть?» Мой собеседник, помню, это был человек лет со’ока, с усами щеточкой, тип интеллигентного ррабочего — тогда были такие, — посмотрел на меня из-под насупленных б’овей. Я до сих по’ не могу забыть этот взгляд. На меня смот’ели как бы из д’угого ми’а, где существуют иные ценности, а не те, на кото’ых я был взрращен. Он медленно сжал рруку в кулак, слегка стукнул им по столу и, склонившись впе’ед, прроизнес рраздельно и негрромко, но так стррашно, что я обме’: «Дышать зап’етим, если найдем нужным!» Я был не в силах п’оизнести ни слова. Уж и не знаю, сколько длилось это молчание. Потом мой собеседник сказал: «Пока можете идти. Но если повто’ится что-либо подобное, пеняйте на себя!» Вот тогда я и понял, что для меня места в новой Рроссии нет. Прросто я им не нужен. И я уехал в К’ым. А там был Слащев, до’огие кокотки, рразжи’евшие спекулянты и обнищавшие, ррасте’янные а’исток’аты. А потом нас всех вышвы’нули и оттуда.
За столом установилось тягостное молчание. Самая чуткая из компании — Ганна Мартинс поняла, что надо переменить тему.
— В Европе у вас был бешеный успех, Александр Николаевич.
— Да, успех был. До меня там не было такого исполнения. Во Фрранции были шансонье, но это д’угое.
Вертинский заметно воспрял духом. Как всякий актер, он был не лишен тщеславия.
— Где вас принимали лучше всего? — продолжала развивать спасительную тему Ганна.
— В Тифлисе, — ни мгновения не задумываясь, ответил Вертинский.
Гога вздрогнул от неожиданности. Оживился и молчавший весь вечер, бывший явно не в ударе Кипиани.
— Когда вы там были? — спросила Ганна.
— В пятнадцатом году. Я выступал в опе’ном теат’е. И знаете что? На вторром конце’те мне выкатили на сцену автомобиль из цветов. П’едставляете? Не автомобиль, ук’ашенный цветами, а именно — автомобиль из цветов. А какие п’иемы устрраивались! Там был губе’нский п’едводитель дво’янства князь Нижаррадзе. Красавец, остррослов и п’итом очень тонкий человек. Он мне закатил пирр в О’тачальских садах. Слышали о таких? Где-то за банями. Мы ехали на фаэтонах. Впе’еди небольшой о’кестрр: зуррна, тамбу’ин, дудуки, еще какие-то азиатские инст’ументы. Нижаррадзе в че’кеске, с кинжалом. Кррасавец, хоть ка’тину пиши! Д’угие тоже под стать ему, все в че’кесках. Кутили всю ночь. Тосты, песни, танцы. Сколько было выпито, уж и не знаю. Потом катались на плотах. Ве’нулись под утрро. Я еле на ногах де’жусь. Молю Нижаррадзе: «Князь! Отпустите мою душу на покаяние!» Куда там! Ве’нулись в сад, а там уже «ахали супрра», — Вертинский так и произнес эти слова по-грузински, — стол накррыт заново, и все пошло сначала. Мне за какую-то застольную п’овинность вкатили штррафной ррог. Опо’ожнил я его и… лег костьми. Что дальше было — не помню. Под вече’ только прроснулся в своем номе’е. Хоррошо хоть, конце’та в тот день не было. А у меня — полно на’оду. Скоррее собиррайтесь, гово’ят, Александр Николаевич. Нас у — …назвали какую-то фамилию, видимо, очень известную, — ждут. И главное — со всеми будто давно знаком, чуть ли не рродственники. Удивительный го’од, удивительный на’од. Мужчины смелы и благорродны, женщины п’ек’асны и целомуд’енны.
Гога чувствовал себя на седьмом небе. Никогда еще не слышал он таких слов о своем народе. Вертинский посмотрел на него острым, понимающим взглядом и добавил:
— Не думайте, пожалуйста, что я гово’ю это, чтоб сделать вам п’иятное. Я действительно так думаю. Если я снова когда-нибудь женюсь, моей женой неп’еменно будет г’узинка.
— Откуда мы тебе ее возьмем? — в своей грубоватой манере заговорил Жорка Кипиани таким тоном, будто ему предстояло тотчас приняться за поиски невесты для Вертинского. — Все замужем. А так — одни девчонки.
— Сам найду, Жоррочка, сам. Я пока не то’оплюсь.
— Рано нашему деду жениться. Не созрел для семейной жизни, — совершенно серьезным тоном произнес Карцев. — Не перебесился еще.
Разговор опять перешел в привычную для компании колею, когда с самым невозмутимым видом говорились невероятные вещи.
Положение в мире все ухудшалось. Словно какая-то злая сила неотвратимо сталкивала человечество в пропасть катастрофы.
