— Италии этого недостаточно. Муссолини хочет возродить Римскую империю…
— Ну уж, тоже мне римляне! — сдержанно усмехнулся Родин, опять смотря куда-то в сторону. Его русая густая шевелюра, открывавшая выпуклый лоб, волнисто колыхалась от легкого ветерка.
— Я говорю совершенно серьезно. Вот возьми здесь в библиотеке «Revue des deux mondes»[15] за ноябрь прошлого года. Там один итальянский профессор очень обстоятельно доказывает, что современная фашистская Италия — естественная преемница традиций и государственности Рима.
— Позволь, — Родин наконец удостоил собеседника взглядом, повернувшись к нему лицом, — да ведь это журнал французский, весьма прохладно относящийся к итальянским фашистам.
— Это ничего не значит, — вмешался в диалог Стольников. — Ты разве не знаешь французов? У них полная свобода слова, печати… Они вполне могут предоставить свои страницы для высказывания мнения, прямо противоположного их собственному.
Убежденный сторонник демократии, Стольников не преминул подчеркнуть объективность и широту взглядов издателей французского журнала.
— И очень глупо делают! — процедил сквозь зубы Родин.
— Не глупо, Вова, не глупо, — Стольников был близок с Родиным и называл его уменьшительным именем, чего другим Родин не разрешал. — Не боятся выслушать твое мнение тогда, когда уверены в правоте собственного. Свобода совести — свидетельство силы, а не слабости.
— Сила не в этом! — резко возразил Скоблин, и прядь волос, оттого что он тряхнул головой, упала ему на лоб. Привычно быстрым движением руки он убрал ее. — Сила в действии. Вот итальянцы действуют. Им нужна Абиссиния, и они ее возьмут.
— Ну, это мы еще посмотрим! — не выдержал наконец Гога. — Они забыли Адуа?[16]
— Ну, тогда было совсем другое дело. Тогда была слабая королевская Италия. А теперь у них Муссолини!
Всего несколько минут назад Гога и сам думал о Муссолини с почтением, но сейчас имя это стало ему почти ненавистно. Проклятые акулы! Их больше, они сильнее, так надо захватить маленький народ. В этом духе он и высказался.
— Время, когда греки могли победоносно противостоять несметным полчищам Ксеркса, давно миновало. Теперь история делается великими народами, — твердо чеканя слова, парировал Скоблин, который, догадываясь о подоплеке Гогиного настроения, почувствовал к нему неприязнь… — А малые народы пусть не путаются под ногами, если хотят уцелеть.
— Ничего, придет время и малые народы еще скажут свое слово! — воскликнул Гога с горечью тем большей, что сам чувствовал неубедительность своих слов, основанных лишь на эмоциях…
Скоблин пренебрежительно махнул рукой, словно от мухи отмахивался. Это окончательно вывело Гогу из себя, и он, с трудом сдерживаясь, сказал едко:
— Еще надо условиться, что понимать под словами «великий народ».
— Чего там уславливаться. И так ясно, — отрубил Скоблин. Он был достаточно хорошо воспитан, чтобы понимать, что хватает через край, и потому не говорил всего, что ему хотелось, чтобы не доводить дело до ссоры. Но вместе с тем он был слишком негибок в своих всегда крайних взглядах, чтобы, даже сознавая себя не вполне правым по форме, поступиться хотя бы на малую толику содержанием. А Гоге в последних словах собеседника почудился вызов, идущий от высокомерия, и потому он продолжал почти насмешливо:
— Ведь если исходить из твоей логики, Олег, то народ тем более велик, чем больше у него численности. История, однако, дает нам обратные примеры…
— Я же тебе говорю: времена Эллады миновали.
— Но наше время богато примерами. Я вижу больше величия в сербах, геройски сопротивлявшихся огромной Австро-Венгрии, чем в индусах, которых чуть ли не четыреста миллионов, а они подчиняются десяти тысячам английских колониальных чиновников.
Гога закончил фразу и победоносно посмотрел на Скоблина: первый раз за время беседы ему удалось найти убедительный аргумент. Раздражение его сразу улеглось. Это почувствовал тактичный Стольников, до того с интересом, но в последние минуты уже и с беспокойством следивший за спором, и нашел момент подходящим, чтобы закончить дискуссию:
— Да, это вообще вопрос сложный. Многое можно сказать и за и против каждого мнения. Я только хотел…
Но тут его в своей обычной манере перебил Родин, которому просто надоело слушать препирательства Скоблина с Горделовым:
— А какая красивая фамилия — Грациани[17]. Маршал Родольфо Грациани. Здорово звучит, черт возьми!
Бесцеремонность Родина на этот раз оказалась во благо, разговор гладко перешел в другую колею. Стольников, имевший вкус к русской старине и хорошо ее знавший, объяснил, что каждая фамилия что-то означает, а его собственная указывает на боярское происхождение предков.
— Стольником назывался человек, следивший за царским столом. Должность весьма ответственная.
— Наблюдал, чтобы котлеты не пережарились? — усмехнулся Родин.
