В узком проходе под трибунами в грудь лицом ему ткнулся старик Гурвич. Про него рассказывали, что когда-то он имел галантерейный магазин на Авеню Жоффр, но проиграл его здесь.
Денег на новое дело сородичи ему не давали, не без основания полагая, что Гурвичу давай — не давай, все равно путного ничего не выйдет.
Теперь он перебивался с хлеба на квас, делая мелкие ставки по все время разрабатываемой, но никак не складывающейся системе, и, кроме того, взял за правило, находясь в Аудиториуме, все время смотреть себе под ноги.
— Как вы не понимаете? — отвечал он, когда его об этом спрашивали. — Я ищу деньги.
— Какие?
— Как какие? Китайские! Искал бы американские, да их здесь нету.
— А китайские откуда берутся?
— Откуда берутся? — Гурвич с жалостью смотрел на собеседника. — Он спрашивает, откуда берутся китайские деньги! Мы что, во Франции живем?
— Ну в Китае, конечно…
— Вот оттуда и берутся. Вы видите, сколько их тут? Всегда найдется растяпа, который их выронит.
— Ну, знаете, надеяться, что кто-то потеряет деньги, а вы найдете! В такой толпе…
— Вот это вы дело говорите. Фокус не в том, чтоб кто-то потерял, таких сколько угодно. Я не говорю, сто долларов. Но доллар, два теряют запросто. Фокус в том, чтоб именно я нашел.
— И часто находите?
— Не так чтоб очень, — качал своей курчавой седой головой Гурвич. — Но, в общем, бывает. Бог не без милости, человек не без счастья.
Но судя по тому, как Гурвич был одет, и такое счастье не слишком часто улыбалось ему. И тем не менее завсегдатаи Аудиториума уважали Гурвича. Он хорошо играл в шахматы и был известен тем, что, когда Алехин в Шанхае дал сеанс одновременной игры на шестидесяти досках, чуть не выиграл у него. Впрочем, все же не выиграл, а проиграл.
— Как же это вы, Арон Исаакович, имея подавляющую позицию и лишнюю пешку, умудрились проиграть? — подтрунивали над ним, но Гурвич не злился.
— Что, я в а м проиграл? Я Алехину проиграл! Вот вы продержитесь с ним двадцать ходов. Хотел бы я посмотреть. А я на тридцать восьмом сдался.
— Так как же все-таки это было?
— Жадность фрайера губит, — грустно усмехался Гурвич, отчего крючковатый нос его еще больше приближался к верхней губе. — Он мне жертву коня предложил. Ведь надо же было понимать, что Алехин просто так, за мои красивые глаза, коня не отдаст. И подставок не делает даже в сеансах. Не надо было брать, так нет же, схватил, уж очень заманчиво было. Позиция у меня — хоть куда, и лишняя пешечка, но ведь еще играть и играть. А при таком материальном преимуществе — ему же сдаваться надо будет! Посмотрел я так и сяк. Что, если возьму лошадку? Как будто ничего не грозит. Ну, я и хвать ее! А там поле для скрытого шаха открылось и мат в три хода.
Гурвич рассказывал с грустным юмором, но охотно. Он понимал, что благодаря этой партии стал своего рода достопримечательностью.
Столкнувшись с Гогой, он оторвал взгляд от пола и поднял голову.
— Ах, это вы?
— Добрый вечер, — вежливо приветствовал его Гога.
— Что, на Пруденцио ставим? — спросил Гурвич с иронической улыбочкой, и Гога поразился его памяти: как-то раз, уже давно, Гога предлагал ему сыграть пополам на Пруденцио под пятеркой. — Ах вы оптимист, оптимист. Ничего, я в ваши годы тоже был оптимистом. А впрочем надеяться на лучшее будущее надо до последней минуты жизни… Но в последнюю минуту можно перестать…
И, снова опустив глаза долу, он проследовал своим путем. Пройдя шага три, он остановился и вдогонку Гоге прокричал:
— Это не я говорю. Это Дон-Аминадо так сказал.
У билетной кассы Гога установил, что на Пруденцио все-таки игра есть. Значит, не он один такой наблюдательный, некоторые дотошные китайцы, видимо, заметили ту же закономерность. Да и просто при любом тотализаторе имеются любители поставить на ф у к с а.
Партия сложилась благополучно. Первый номер выбил второго, третий — первого, а четвертый третьего. К моменту, когда вышел 5-й, у первого, третьего и четвертого номеров было по очку. Пруденцио выбил четвертого, потом шестого и второго, прежде чем уступил вновь появившемуся первому. А там опять все делали по очку, так что вперед никто не вырвался, и вновь вступивший в игру Пруденцио, сделав два очка, закончил партию.
Боб Русаков за все время, пока шла игра, не проронил ни слова и только, сжав плотно губы, с жестким выражением следил за борьбой на корте. Такое лицо видел у него Гога, когда Боб, играя в футбол, боролся за мяч. «Интересно, у меня тоже бывает такое выражение?» — подумал Гога и поймал себя на том, что был бы не против — это лицо бойца. И в то же время Гога чувствовал, что с таким лицом Боб ему менее симпатичен.
Но стоило прозвучать свистку арбитра, возвестившему, что партия окончена, как Боб оживился, лицо его стало приветливым и открытым. Это снова был Боб Русаков — наивный, бесхитростный Public school boy и многообещающий футболист, славный парень. И только.
— Ну ты гигант! — сказал он с восхищением. — Фантастика!
Гога молча улыбался, чувствуя себя очень хорошо: не ударил в грязь лицом перед приятелем.
