Организационное собрание решили провести у Фоменко, который жил на Авеню Жоффр и в квартире родителей занимал отдельную комнату, достаточно просторную, чтоб вместить человек двадцать. Родин было запротестовал, предвидя, что Фоменко в роли хозяина обязательно выкинет какой-нибудь фортель и может испортить всем настроение. Но Стольников объяснил ему, что хозяйские функции Фоменко ограничиваются тем, что он предоставляет свою комнату, а дальше становится рядовым участником собрания.
— Не знаю, не знаю, — с сомнением качал головой Родин, но так как сам предложить ничего лучшего не мог, сдался.
Гога жил недалеко от Фоменко и в назначенное воскресенье, выйдя из дому в половине пятого, через четверть часа был уже на месте. К своему удивлению, он оказался далеко не первым. У Фоменко уже сидели Скоблин, Стольников, Родин и еще кое-кто. Из инициативной группы не было только Варенцова, но он подошел следом.
Гогу вначале удивила некоторая сдержанность, с которой с ним поздоровались сидевшие, но он отнес это за счет желания всех настроиться на серьезный, даже официальный лад.
Фоменко, оживленный и праздничный, чувствовал себя весьма польщенным, что собрались у него, и с увлечением играл роль радушного хозяина, противореча заверениям Стольникова и оправдывая иронические улыбочки Родина, как бы спрашивающего: «А что я говорил?»
Фоменко переходил к одной группе, вмешивался — как всегда невпопад — в разговор, вставляя свои нелепые реплики, и, сияя бессмысленной улыбкой, перепархивал к другой группе.
Народ постепенно подходил, но все же пришли далеко не все. Гога обратил внимание, что отсутствовали Школьник и Томашевский — еврей и поляк, которых он предлагал пригласить, но Скоблин возражал. «Ну что ж, пускай делают, как знают», — с досадой подумал Гога, чувствуя, как из этой затеи получается что-то совсем иное, чем он себе мыслил.
В половине шестого Скоблин встал, глазами пересчитал присутствующих и, обратившись к Стольникову, сказал с обычной категоричностью:
— Я думаю, больше ждать нет смысла. Давай начинать, Виктор.
— Что ж, — пожал плечами Стольников и, улыбнувшись, добавил: — Начнем, пожалуй…
Он слегка постучал ножом для бумаги о массивную чернильницу и, обведя своими внимательными глазами комнату, заговорил:
— Коллеги! Мы пригласили вас, чтоб обсудить вопрос о создании Корпорации русских студентов университета «Аврора». Я полагаю, что дело это — полезное и нужное. Вопрос согласован с отцом ректором, и могу вам сообщить, что он отнесся к нашей идее весьма положительно.
Стольников говорил, как всегда, не очень красноречиво, но веско и обдуманно. В нем удивительным образом сочеталась серьезность с умением и желанием остроумно и тонко пошутить при любой удобной возможности.
Гога слушал его, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, он беззлобно завидовал его умению так складно и толково выражать свои мысли, не заглядывая ни в какую бумажку. С другой, в тоне Стольникова, в очень уж строго составленных и закругленных фразах чувствовалась какая-то нарочитость, даже как бы игра. Коробило Гогу и слово «коллеги», звучавшее искусственно в шанхайских условиях. «В парламенте так надо разговаривать, а не здесь, — думал Гога с раздражением. — Подумаешь, генеральная ассамблея Лиги Наций — полтора десятка человек, да еще этот дурачок!» А Фоменко как раз вскочил в очередной раз со своего места, с подчеркнуто озабоченным выражением лица обводя взглядом комнату. Сидевший поблизости Родин не выдержал и пустил вполголоса:
— Цып-цып-цып… Хозяйка пересчитывает своих цыплят.
Стольников, не поворачивая головы, бросил укоризненный взгляд в сторону приятеля, но видно было, что и сам он с трудом сдерживает улыбку. Он сказал еще несколько фраз, когда Боб Русаков, к удивлению многих тоже откликнувшийся на приглашение, в своей простодушно-бесцеремонной манере перебил его с места вопросом:
— А что делать будем в этой… corporation?[19]
Даже в короткой фразе он съехал на английский язык.
Явно почувствовав облегчение, что можно заканчивать свое выступление и переложить груз ведения собрания на другого, Стольников оживленно сказал:
— А вот об этом сообщение сделает Горделов.
Гога встал с нелегким чувством. После складно и солидно говорившего Стольникова читать сейчас по бумажке казалось ему унизительным. Он хотел было попробовать говорить свободно, но почувствовал, что толком не помнит, с чего надо начинать. Обращенные к нему лица мешали сосредоточиться, и, вздохнув, он вынул из кармана заранее подготовленный текст. Получилось неплохо. В сообщении были деловито и ясно изложены соображения участников инициативной группы, чем могла бы заниматься корпорация, упоминались и касса взаимопомощи, и литературный кружок, и намерение ежегодно отмечать студенческий праздник — Татьянин день. В заключение Гога заговорил о необходимости сохранять национальное лицо в этом, стирающем грани космополитическом городе, не денационализироваться, быть патриотами и уметь отстаивать свое достоинство перед иностранцами.
Гога кончил и сел. Ему сдержанно похлопали. И тут неожиданно грянула буря.
