Как ни подготовлен был Гога ходом собрания, такого оборота он все же не ожидал. Он продолжал стоять и так, стоя, обвел поочередно глазами лица всех присутствующих. Теперь никто не прятал своего взгляда. Все смотрели на него и ни на одном лице не увидел он симпатии или хотя бы сочувствия. У Боба Русакова выражение было такое, какое бывало в момент отчаянной борьбы на футбольном поле, — жесткое, бескомпромиссное; красивое лицо Родина являло собой непроницаемую ледяную маску, и даже Стольников — умница и остряк — смотрел на него, конечно, мягче других, но тоже без проблеска поддержки, как бы говоря: «Да, брат, вот какое дело вышло!»
«Что они, ошалели, что ли? — пронеслось в мозгу у Гоги. — Ведь мы же товарищи. Ведь, в конце концов, я подал мысль, хотя имел в виду другое. Зачем же надо было заставлять меня с докладом выступать?»
— На голосование, на голосование! — слышались возгласы.
Стольников снова поднялся и выговорил внушительно:
— Ставлю на голосование: кто за то, чтоб Горделова не считать членом созданной сегодня Корпорации русских студентов университета «Аврора», — прошу поднять руку.
Руки подняли все.
«Единогласно! — пронеслась у Гоги горестная мысль. — Они с ума сошли! Разве так можно? Что я им — враг?»
Стольников между тем обвел глазами комнату и сказал вполголоса:
— Тринадцать — за. Кто против?
В поле зрения Гоги некому было поднимать руку, но он заметил, что взгляды устремились ему за спину, причем взгляды неодобрительные. Он обернулся. Там, в углу, прислонившись к большому резному буфету и широко раздвинув длинные ноги, сидел Шура Варенцов с высоко вскинутой рукой.
— Ты голосуешь против? — спросил Стольников с удивлением и досадой, которую не сумел скрыть.
— Да! — твердо ответил Варенцов.
Стольников чуть раздул ноздри и стал в это мгновение похож на Скоблина. Он тут же резюмировал:
— Тринадцать голосов — за исключение, один — против, воздержавшихся — нет. — И, повернувшись к Гоге, он сказал уже другим тоном, стараясь смягчить смысл слов: — Горделов, ты не член нашей корпорации.
Гога молчал в смятении. Ему все еще не верилось…
— Вот у нас всегда так, — вдруг громко и взволнованно заговорил Варенцов. — Еще организоваться не успели, а уже началось. Не можем мы иначе! Я тоже ухожу! Если Гоги не будет, я тоже не хочу.
Возникло общее волнение. Все встали и громко, перебивая друг друга, заговорили. Заметнее всех был Фоменко, он чувствовал себя героем, да, пожалуй, и был им: ведь это его пылкая тирада определила настроение нерешительных и равнодушных. Боб Русаков, видимо, только сейчас до конца понявший, что произошло, оказался около Гоги и говорил ему что-то, но Гога, поглощенный своими переживаниями, его почти не слышал, а что слышал, то плохо понимал, тем более что говорил Боб по-английски, как всегда съедая окончания. Потом к Гоге подошел Стольников, только что объявивший собрание закрытым.
— No hard feelings, old man![20] — тоже почему-то по-английски, что делал очень редко, обратился он к Гоге. — Но иначе нельзя было. Зачем ты упорствовал?
— Упорствовал? — удивился Гога. — Я просто сказал, что думаю. То, что есть.
— Надеюсь, мы останемся друзьями? — полувопросительно добавил Стольников.
Гога неопределенно пожал плечами. Он постепенно приходил в себя.
«Все же не все так враждебны, как Скоблин. А я жил без них, проживу и дальше. Черт с ними со всеми! Посмотрим, что у них без меня получится». Вспомнив, что Варенцов тоже вознамерился выйти из корпорации, Гога поймал себя на мысли, что ему хочется, чтоб ничего у Скоблина и его компании не получилось. Но на улице — они шли вместе с Варенцовым — он подавил в себе это чувство и уговаривал приятеля с товарищами не порывать. Говорил он убедительно, доводы находил веские, но сердце его, обращаясь к товарищу, кричало: «Не возвращайся к ним, Шура! Не оставляй меня одного!»
Они расстались на углу Рут Валлон и Рю Пэр Робер. Отсюда до дому Гоге оставалось всего полквартала. Однако ему страшно было думать о том, чтоб провести вечер одному в маленькой комнате. Что делать? Как хорошо было бы сейчас встретить Колю Джавахадзе, поговорить с ним! Именно Джавахадзе, больше никого не хотел он видеть сейчас. Но не идти же к нему домой — они домами не общались, да он и не знал точного адреса Коли. Куда же пойти? К Игнатьевым? Нет, и они сейчас не подходили: не та тональность. Сергея наверняка не застанешь — по воскресеньям он дома не сидит, Зоя в отъезде, да если б и была, что толку? У нее своя жизнь, свой круг. Клава? Она, если окажется дома, конечно обрадуется, будет чирикать на своем невообразимом полурусском-полуанглийском наречии так же оживленно и так же бессмысленно, как птичка, но о чем с ней говорить? О последнем фильме Кларка Гэйбла? К Журавлевым? Нет, и не туда. Тетя Оля тотчас заметит его настроение, начнет расспрашивать, а что ей расскажешь?
Гога постоял, подумал и вдруг решил идти в Аудиториум. Там всегда полно народу, там наверняка окажется кто-нибудь из знакомых.
