Он был высокого мнения о стихах Абрикосова, которые слышал в Чураевке, в свой последний год в Харбине. Они нравились ему тем, что напоминали Гумилева. Впрочем, как раз за это, помнил Гога, и раскритиковал тогда Абрикосова строгий Петеревский.
— Нет. Нового поэта. Ты о нем наверняка не слышал.
— Какой, как фамилия? — почувствовав себя немного задетым, спросил Гога.
— Не знаешь ты его. Наверняка не знаешь.
— Почему же не знаю? — совсем уж обиделся Гога.
— Советский поэт. — Абрикосов назвал фамилию, но Гога не разобрал, потому что его озадачил сам факт: советский поэт.
Советский поэт был Маяковский. С большой натяжкой — Есенин. А так, разве там есть еще поэты? Гога никогда не слышал о них, и сама мысль об этом казалась ему странной. Он уже начинал проникаться постепенно сознанием, что не все так плохо в СССР, как пишут газеты: спасли же генерала Нобиле, никто его не мог найти, а советские нашли. Вообще авиацию развивают здорово. Что-то там еще у них есть?.. Ах, да, Днепрогэс, какое-то сложное техническое сооружение. Газеты писали, что оно непременно обрушится, а вот не обрушилось. Но поэты… Как-то не согласовывалось это понятие в сознании Гоги с тем, как представлял он себе Советский Союз. Тем интереснее будет почитать советского поэта.
— Пошли! — сказал Гога, забыв про голод.
Абрикосов жил в те́ррасе, сплошь заселенном русскими семьями среднего достатка, но комнату занимал крохотную. Узкий диван, небольшой шкаф, правда с зеркалом, круглый столик и два стула — вся обстановка.
В комнате было нестерпимо холодно, — Вовка был сторонником закаливания и все время держал окно открытым. Так, во всяком случае, он объяснил Гоге. «Надо будет и мне начать закаливаться», — подумал Гога. В его глазах авторитет Абрикосова как спортсмена стоял высоко: тот как-то в четырехраундовом бою сделал ничью с самим Валло Спидом — чемпионом Маньчжурии в среднем весе.
— Садись, Гога, сюда, здесь меньше дует, — показал Вовка на диванчик. — Сейчас увидишь интересную штуку.
Говоря это, Абрикосов достал с полочки и развернул перед Гогой газету. Тот с удивлением уставился на нее. Это была московская «Правда», о существовании которой Гога знал, но никогда ее не видел. Сейчас он с отчужденным любопытством стал ее рассматривать. Формат больше, чем у местных газет, бумага плотнее, шрифт убористый, заголовки мелкие и какие-то скучные: «Хорошо подготовиться к севу яровых» (спрашивается, что такое «яровые»?), «Слет передовиков швейной промышленности», «Шире размах стахановского движения!» (что это такое — «стахановское движение»? Впрочем о Стаханове как-то писали. Это рабочий, который что-то там новое предложил. Но разве об этом стоит писать в газете?). А где же происшествия? Неужели у н и х ничего не случается? Никто никого не убивает, не грабит, не бывает автокатастроф или пожаров? Где спорт? Где политические новости? Хотя — вот что-то в этом роде: «Разгул реакции в Испании» — крохотная информация, строк на двадцать. «Ремилитаризация Рейнской области продолжается» — тоже не больше.
Гога перевернул лист. На третьей странице подвал: «Опыт передовых колхозов — в массы». Опять то же. Скучно. И такую газету люди читают и по ней судят о происходящем в мире?
Абрикосов между тем взял «Правду» из рук Гоги и перевернул так, что лицом к ним оказалась вторая страница. Она была занята поэмой. «Дума про Опанаса». Эдуард Багрицкий. Ничего не говорило это имя Гоге Горделову.
— Вот, читай, — с улыбкой, словно делая подарок, произнес Абрикосов.
Гога принял газету, будто тарелку с экзотическим кушаньем, во вкусовых качествах которого сомневался:
Первая и третья строки не зарифмованы, «листвою» — «степною» — рифма не ахти… И размер что-то не того… спотыкающийся.
Абрикосов внимательно смотрел на Гогу и видел, что тот не в восторге.
— Ты читай, читай дальше… — убеждал он с улыбкой гурмана, красноречиво говорившей о его собственном отношении к этим стихам. Гога читал. Первое, что понравилось ему — звучная составная рифма «Балты — попал ты». Она указывала на известное мастерство автора. Размер уже не коробил, Гога втягивался в этот перебоистый ритм, он начинал захватывать его. Впервые Гога встречался с таким: он еще не читал «Гайдамаков».
Абрикосову не терпелось. Он спрашивал:
— Ну как? Нравится? Здорово, а?
Гога медлил с ответом. Кое-что нравилось: свежо, необычно. Дух времени, колорит ощущаешь. Другое принять было трудно: слишком уж много мужицких словечек и, что хуже, — псевдомужицких, примитивных оборотов, жаргона. Вот что это, например: «хлобысть по сопатке»? Это псевдожаргон. Гога сказал об этом.
— Это фольклор, Гога, как ты не понимаешь? — убеждал Абрикосов. — Так говорят в народе.
Гога с сомнением качал головой. Вовка начал читать наизусть:
