Но здесь в зале были такие. Безупречные джентльмены, изысканные леди. В прошлом Гога с почтением взирал на них, восхищаясь их манерами, умением с достоинством держать себя. Но сегодня они вызывали иные чувства. Ну хотя бы вот этот: утонченно-красивый, стройный, элегантный, с двумя девушками под стать ему во всем. Прошли в средние, самые дорогие места, непринужденно уселись, непринужденно беседуют вполголоса, не замечая никого вокруг. Неужели им невдомек, что в каких-нибудь десяти километрах отсюда в эти самые минуты гибнут их соотечественники, защищая их общую землю от жестокого врага? Неужели они не знают, что произошло около Та-Сы-Ка?
Начался фильм. Он оказался не таким уж плохим, и Гоге удалось отвлечься, но едва свет зажегся, он снова вспомнил о том, что терзало его все эти дни, опять увидел того молодого китайца с двумя изящными китаянками и снова испытал к ним, особенно к мужчине, странное, чуть брезгливое чувство. И еще он ощутил себя лично менее виновным в своем неуместном, даже аморальном благополучии. Словно эти трое стали между ним и тем ужасом, который происходил у всех на глазах, и как бы оттеснили его с переднего края ответственности каждого за все, куда-то в глубь необозримого человеческого болота, где можно затеряться, надежно прикрывшись успокоительными (если очень уж хочешь быть спокойным в такое время) рассуждениями типа: «А что я могу сделать?», «Не я же виноват во всем этом!» и даже: «Ко мне это не имеет отношения. Это чужая беда». Человеку, поступающему вопреки своей совести, всегда бывает утешительно сознавать, что кто-то поступает еще хуже.
По мере того как текли дни, отодвигавшие все дальше воспоминание о тех грузовиках, все больше обстоятельств, эпизодов, забот и людей становились между Гогой и п е р е д н и м к р а е м, все гуще делалась толпа середины, в которой так удобно и покойно было чувствовать себя.
Как-то в конце августа на Авеню Жоффр Гога вдруг лицом к лицу столкнулся с Жоркой Кипиани. Это была приятная неожиданность.
— Ну, здорово, француз! — приветствовал его Жорка и сперва ткнул пальцем в живот, а потом обнял.
В Шанхае, где принято было выражать свои чувства более сдержанно, это выглядело немного провинциально, хотя и трогательно.
— Как ты тут? — спрашивал Жорка в своей обычной, грубовато отрывистой манере. — Воюешь?
Гога, знавший, что слова Жорки не следует понимать буквально, ответил о своем:
— Университет закрыт. Неизвестно, когда начнутся занятия.
— Да ну его, твой университет! Ты что делаешь?
— Я же говорю — ничего не делаю. Университет закрыт.
— Да я не о том. Сейчас что делаешь?
— Сейчас? — Гога и сам не знал, что он сейчас делает, и ответил, лишь бы что-нибудь сказать: — К приятелю собирался зайти.
— Завтра зайдешь! Поехали!
— Куда? — удивился Гога.
— Там увидишь, — не давая себе труда объяснить, бросил Жорка и, подхватив Гогу под руку, усадил в такси.
Пока они ехали, Гоге удалось получить кое-какие отрывочные сведения о Харбине. Как и следовало ожидать, хорошего там было мало. О Гогиных родителях Жорка сказал кратко:
— Мама твоя — ничего. Я перед отъездом заходил прощаться. А отец сдал. Совсем седой, болеет часто.
Об этом Гога и сам знал из писем матери, но слова человека, недавно лично видевшего отца, и особенно их тон произвели тягостное впечатление. Но Жорка быстро отвлек Гогу, без всякого перехода заговорив совсем на другую тему:
— Мы сейчас в гости едем. На именины. Поздравим, пропустим пару стаканчиков и махнем в «Дарьял» обедать. Понял? А потом к деду!
Гога не понял ровно ничего: чьи именины? Почему его везут куда-то в незнакомый дом? Какой еще дед? Жоркиному отцу — за семьдесят. Со стороны матери, что ли? Но Гога никогда не слышал о нем. Первое, что пришло в голову, не самое важное, но неотложное, Гога поспешил высказать:
— Послушай, Жорка. Мы к даме едем? Да? А я — с пустыми руками. Неудобно… Тут недалеко цветочный магазин. Надо хоть букет взять.
— Есть, есть. Все есть. Все будет… — невразумительно, хотя и очень уверенно откликнулся Жорка. — Вот. Приехали. Стоп! — последний возглас относился к шоферу, который успел затормозить.
Жорка быстро вышел из машины, на ходу бросил на сиденье два доллара, хотя конец, включая чаевые для водителя, стоили всего доллар двадцать центов, и прошел в вестибюль нарядного жилого дома, из тех, что в Шанхае назывались apartment. Дом стоял на фешенебельной Баблинг Велл род.
Поднявшись в лифте на седьмой этаж, Гога с Жоркой оказались перед дверью, на которой была приколота визитная карточка: «Мр. Джереми С. Парнелл». А внизу, как принято, название какой-то фирмы, ее адрес и телефон, владельцем или служащим которой был хозяин карточки. Ничего не говорила Гоге эта фамилия, а название фирмы и тем более. Его удивляло только, что у Жорки уже завелись близкие знакомые, даже среди иностранцев. Но все оказалось проще.
