Неудача с книгой, с одной стороны, расстроила, а с другой – собрала меня в кулак и придала твердости в работе. Дома перечитав «Игната», я нашел в нем кучу недостатков. Язык показался неуклюжим, герой недостаточно естественным и правдоподобным, вся повесть напоминала несевший сруб, и я благодарил судьбу, что ее не напечатали в таком виде. Я снова взялся за русскую классику, с восторгом и стыдом ощущая ее ясную солнечную мощь, и все читал, читал, а когда закончил, у меня в душе еще долго стояло ярким пятном впечатление от прочитанного. Глядя на жизнь через этот высокий меркнущий отсвет, я успел написать несколько рассказов, оказавшихся намного строже и горше, чем все, что я писал прежде. Я засунул «Игната» в ящик стола, а новые рассказы отправил в краевое литучилище. Вскоре мне пришло приглашение на собеседование. Я поехал в Красноярск, сдал экзамены и был зачислен на заочное отделение в семинар прозы к Сергею Петровичу Ярцеву.
Началась новая жизнь. Ближе к весне пришло задание по современной русской литературе. Предлагалось выбрать произведение и написать по нему работу. Меня ждал сюрприз. Где-то в середине списка стояла повесть П. Куликова «Тесовая бродь». Я тут же выбрал «Тесовую бродь» и, потирая ладони, побежал в школьную библиотеку за журналом. По дороге я продолжал убеждать себя в том, что такой человек, как Пашка, не может написать ничего путного, и молил Бога о том, чтобы повесть оказалась плохой. Пока учительница искала нужный номер, я проглядывал другой журнал и в оглавлении наткнулся на критику «Броди», и тут же закрыл журнал, чтобы не нарушить своего впечатления чужими оценками, и подумал с плохо скрываемой ревностью: «Ты смотри, о нем уже пишут». Учительница протянула журнал.
С фотографии улыбался размордевший Павел Куликов в телогрейке и ушанке на фоне подмосковных елок. Прочитав первый обзац, я почувствовал, что или схожу с ума, или мир вокруг чернеет и меркнет, как при солнечном затмении. Передо мной лежала повесть «Игнат Кузнецов». Только с другими именами и некоторыми изменениями в опасных для Куликова местах.
Я прочитал ее несколько раз в разных направлениях и выскочил на улицу. «Ну, сука! Встречу – убью» – и попавшийся под ноги таз с мерзлыми остатками комбикорма улетел в угол двора – Дизель-электроход «Павел Куликов» подходит к пристани Никифорово!.. Пожалел тогда в баре козла… Ну как же он мог?! Что теперь делать? Он же все просчитал, предусмотрел. Поди, сидел, сволочь, за дверью, пока секретарша мне мозги морочила, а ксерокопия «Игната» уже дома в столе лежала. Никаких расписок в получении от меня рукописи я не требовал, просил прочитать побыстрей, а не пускать официальным путем с занесением в книгу и ответом через полтора месяца, да и порядок-то такой остался в двух-трех журналах. И если я сунусь со своей рукописью, которая нигде не зарегистрирована, получится, что вор-то я, а не Куликов. Вот в чем дело. Что делать? Писать опровержение в оппозиционном издании? Затевать скандал? Вооружившись черновиками, на которых-то и числа не проставлены, ехать в Красноярск, там говорить с Ярцевым, просить о поддержке… В Москве идти по журналам, плакать: «Помните ли такого? Помогите добиться правды». Потом судиться с этим Куликовым, который будет использовать все свое влияние, чтобы изничтожить меня. Ведь живет же, ходит, жрет, пьет и почитывает рецензии! А ведь это же мой Игнат! Мой!!! А что стоило дураку послать «Игната» Ярцеву с теми рассказами, будь они прокляты!
Меня трясло, и то всплывали из памяти новые подробности, как внимательно расспрашивала девица в редакции, печатался ли я где-нибудь, то вдруг дико хотелось, чтоб книгу разнесли в пух и прах, то приходила в голову нелепая мысль собрать и уничтожить весь тираж…
Самое страшное, что несмотря на свое идиотское название, повесть смотрелась в журнале прекрасно, и хотя она имела отклик в прессе во многом из-за общего упадка литературы, меня доводил до бешенства не столько успех Куликова, которым ему так хотелось дополнить свои издательские удачи, сколько общая неуязвимость такого рода людей – он шел к своей цели, и ни набитая рожа, ни мнение о нем в родном Туруханском районе его остановить не могли. Ему было на все это просто наплевать.
Со дня на день ожидался последней самолет – стоял конец апреля, и в Подкаменной начинала подтаивать полоса. Я собрал все рукописи, документы, даже написал что-то вроде заверенной в сельсовете автобиографии, где отражались моменты, перекликающиеся с сюжетами бывшей моей, а теперь куликовской книги.
