В выходные, когда я не уходила к Эмбер, было так скучно, что я сидела на крыльце, выдувая мыльные пузыри из пластиковой соломинки. Научилась так ее располагать, что могла выдуть сотню крошечных пузырьков или один огромный. С помощью жевательной резинки получалось надуть пузырь с пузырем внутри. Еще могла сплести браслет из вышивальных нитей, завязав на них сотни узелков.
В седьмом классе у нашего учителя естествознания на столе стояла мензурка с ртутью. Когда он в первый раз сунул туда руку, мы были потрясены – только это не было частью урока, это было манией. Он макал в ртуть свое обручальное кольцо, пока оно не стало цвета стали. Выливал ртуть на пол и собирал потом листом плотной желтой бумаги. Когда он лил ее на стол из пипетки, она отскакивала и разлеталась на крошечные шарики, словно размножалась.
В том году школа купила в учебных целях видеокамеру. На испанском и французском мы разыгрывали диалоги, а потом смотрели их в записи. Как-то раз Мистер Естествознание одолжил камеру и поставил ее у своего стола перед всем классом. Он попросил кого-нибудь выйти и показать, как зажечь горелку Бунзена [6].
Я терпеть не могла, когда на меня смотрят, а когда снимают – это еще хуже, чем когда смотрят, так что не уверена, как я оказалась у его стола напротив всего класса, глядя в объектив, над которым горел немигающий огонек. Класс затих и стал слушать, что я скажу. Я взяла коробок спичек и сказала: «
Я знала, как зажечь спичку, но не знала, как пустить газ, в каком порядке нужно зажигать спичку, поворачивать рукоятку, подносить спичку к горелке, зажигать пламя, регулировать подачу газа и воздуха. Мистер Естествознание нам никогда не показывал. Он рассмеялся, а потом засмеялись и остальные. Я могла бы просто вернуться на свое место, но не стала. Я понимала, что согласилась сыграть роль, но еще не знала, что нет необходимости следовать сценарию. Мой стыд падал с потолка снежными хлопьями.
Нам разрешали плавить стеклянные трубочки в синем пламени горелки, а потом сгибать или спаивать их. Иногда мистер Естествознание подходил к чьему-нибудь месту и выдувал пузырь на расплавленном кончике трубки. Из такой можно было сделать стеклянную восьмую ноту: один пузырек и изгиб. Мистер Естествознание всегда говорил нам не трогать горячее стекло, но мы все равно иногда забывали и обжигались.
Мне нравится навещать ту измученную девочку, которая когда-то была мной. Я беру малышку на ручки и держу, пока не успокоится. Глажу по волосикам. Теперь она в средних классах, и в школу ее иногда отвозит отец. Он выезжает рано, поэтому в школу она заходит, когда там еще сорок минут никого не будет, кроме уборщика, который толкает перед собой широкую плоскую швабру из красных и серых тряпок. Она сидит на холодной плитке спиной к шкафчику. Иногда в кабинете домоводства, иногда в кабинете иностранного – в их классной комнате. Серая плитка, коричневые шкафчики с тяжелыми подвесными замками, пробковая доска для объявлений. Потолок далеко-далеко. Она сидит в темноте и ждет.
Я сажусь рядом и жду, пока встанет солнце, начнут подъезжать автобусы, включится свет, откроются шкафчики, голоса эхом отзовутся в коридоре, где она сидит уже полчаса. Карманы у нее забиты бумажными салфетками, размокшими от прожеванной и выплюнутой еды, которую она не может проглотить от грусти и страха. Она разрешает мне остаться там, в темноте блестящего серого коридора. Разрешает подождать с ней, пока не настанет время встать и идти в кабинет.
Уборщик водит шваброй по потертому бетону и всегда осторожно огибает ее ноги, хотя, возможно, он и не видит ее, возможно, ее там даже нет. Нет никого, кто бы смотрел на нее, так что она просто ждет, пока зажжется свет, ждет, чтобы начать представление. Как только люди начинают ходить по коридорам с тяжелыми от книг холщовыми сумками, она притворяется, что только приехала, что присела всего на пару минут – и больше ей не стыдно.
Тогда жизнь казалась мне нереальной, и участвовала я в ней только наполовину. А сама я казалась себе размытой, словно кому-то приснившейся.
Жил-был дом. Он был белый спереди и краснокирпичный с других сторон. У него был балкон, и три крыльца, и ель на заднем дворе. Адрес его был Эмерсон-роуд, 17.
В 1907 году, сразу после медового месяца, в него въехали Уинифред Кэбот-Фиш и ее муж. Уинифред единственная в семье Кэбот жила в новом доме, построенном специально для нее, на деньги ее возлюбленного мужа-нувориша.
