Уинифред не стала бы переживать, что кто-то увидит ее без укладки. Красота создана для низших классов, это им она нужна. Ее волосы и так высыхают прямыми сами по себе. Положение, доставшееся ей от ее коренастых предков, незыблемо, и Уинифред это знает. И пальцы, доставшиеся ей от них, короткие и толстые. Она знает, что нельзя изменить.
Когда Уинифред спросила миссис Лоуэлл, не сможет ли их сын покрасить двери в доме Фишей, миссис Лоуэлл сказала, что он придет. И он пришел в субботу утром.
Уинифред посмотрела на мальчика Лоуэллов. Возможно, от его макушки еще исходило тепло. Ему тогда было семнадцать. Уинифред не предложила ему перекусить – он и не согласился бы. Он пришел работать: красить двери в доме Фишей для женщины из Кэботов. Тишина в доме словно окутала их в ожидании того, что вот-вот начнется, – словно сам дом ждал этого.
Что делала Уинифред, пока мальчик Лоуэллов красил двери? Занялась чем-то по дому, зная, что он позовет ее, когда закончит? Нашла уголок на веранде, где ее не видно, и смотрела, как он работает? Поднялась ли она в пустую комнату на третий этаж и ждала?
Лицо у лоуэлловского мальчика было спокойным. На солнце его волосы казались почти белыми. Когда он закончил, то зашел обратно в дом.
Мне нравится думать, что Уинифред гуляла по тропинке вдоль ручья в любую погоду и что ей, в свою очередь, нравилось думать о мальчике Лоуэллов, который жил по соседству и был на двадцать лет старше, чем ее малыши. Он приехал на лето из колледжа, подстригал газон, вспотел, и в подмышках у него были круглые пятна пота. Пятна казались чистыми, словно от прозрачной родниковой воды.
Уинифред предавалась мечтам, пришивая заплатку к брюкам, из которых скоро вырастут, а потом спарывала крошечные стежки старым маминым вспарывателем, чтобы сохранить заплатку, на случай если она еще пригодится мальчику. Она ему так и не пригодилась, но Уинифред хранила ее, а когда умерла и другие стали разбирать ее вещи, то нашли маленькую мягкую заплатку и снисходительно улыбнулись ее материнской любви, и выбросили, вовсе не подозревая, что, пока Уинифред пришивала ее к порванному колену на брючках, давно рассыпавшихся в труху, сердце ее стучало от мыслей о том, как она будет ласково, совсем как своих маленьких сынишек, раздевать соседского мальчика. Как попробует на вкус его нежность, слегка солоноватую, слегка горькую, почти без волос, почти без запаха, и выступит крепкий сладкий пряный пот, и он чуть изогнет спину и провалится в сон.
Наверняка Уинифред мечтала о лоуэлловском мальчике весь день, пока ее дети были в школе. Наверняка хотела рассказать, собиралась исповедаться ему. Наверняка он был тем, кого она выбрала, – из всех Лоуэллов, Эмерсонов и Тэйерсов в округе. Его белые ресницы, подтянутые руки, загоревшие от хождения под парусом.
Когда Би пришла в гости, я показала ей фотографии, которые распечатала, и поделилась своей теорией об Уинифред и мальчике Лоуэллов. Би, кажется, ничего не поняла. Потом она спросила своим скрипучим голосом: «
Когда сыновья Уинифред выросли и разъехались, они с мистером Фишем отправились в круиз.
Уинифред вернулась, а мистер Фиш – нет, и миссис Лоуэлл вопросов не задавала. Ее соседка была Кэбот, и Лоуэлл не имела на это права. Потускнели со временем в оранжерее металлические соединения между стеклами, и выгорели флаги у главной дорожки. Все прочее осталось неизменным.
Некролог о мистере Фише напечатали в «Курьере».
Мне хотелось узнать, как он умер, что сделала Уинифред, когда добралась до Норвегии, как рассказала сыновьям, которым к тому времени было уже за тридцать, но заметка была сухая, темная, урезанная.
Все соболезновали Уинифред. Вопросов не задавал никто. Считали, что Уинифред расскажет о произошедшем кому-то более близкому. Что однажды история выйдет на поверхность – но этого так и не случилось.
