Я напечатала фотографии Уинифред в школьной фотолаборатории. На них были два бледных человека с темными волосами. Платье женщины разделено надвое рядом обтянутых тканью пуговиц. Оба молоды и опрятно одеты. На одной из фотографий они целуются на фоне древесного ствола.
Когда мы въехали, в доме наверняка еще оставались ее волосы, частички ее тела, рассеянные по воздуху, скрытые. Стоило быть более внимательной, лучше все осмотреть, заглянуть под ковер по углам комнаты, поводить пальцами внутри ламп, запустить их в землю на заднем дворе.
Мы с Уинифред ходили по одному полу, включали и выключали одни лампы. Зимой ей было холодно. Летом – жарко, и она спала на застекленной веранде и смотрела на старую ель во дворе.
В моих воспоминаниях задний двор нового дома всегда в послеполуденной тени, всегда в начале осени. И город я вспоминаю только так.
Нас учили, что город Уэйтсфилд появился в начале семнадцатого века с первыми английскими переселенцами. Так называемые индейцы, проживавшие на этой земле, были частью окружающей среды, вроде клюквы или кукурузы. В середине семнадцатого века дети переселенцев купили землю у местного вождя за пять серебряных фунтов, и так был основан колониальный город.
В следующем столетии город раскололся на два, а потом, в девятнадцатом веке, спустя сто лет после революции, одна из этих половинок снова разделилась. Наибольшая часть западной четвертинки принадлежала Эмерсонам, которые занимались благотворительностью и построили ратушу, библиотеку и две школы, а также многие гектары парков. Они назвали город Уэйтсфилд – как свое поместье в Англии.
Когда мы переехали на Эмерсон-роуд, мы и дальше говорили «Эмерсон», как все остальные, кроме семей основателей города – те говорили «Эммасон», с бостонским акцентом. Родители наняли мальчика, чтобы покрасил внешние стены, и он был из Эммасонов – его фамилию мы произносили так же, как он сам, но и дальше не называли так ни улицу, ни школу – это значило бы слишком много о себе возомнить.
Эммасоновский мальчишка вернулся на каникулы из школы-интерната. Ходили слухи, что это из-за оценок, но оценки ничего не значили. С его влиятельностью можно было просто представиться и получить что угодно.
Мы звали его «эммасоновский мальчишка». Имени его я не помню. Комбинезон и красную бандану он носил так, словно это костюм. В конце лета, когда он уехал в школу, мама наняла нормального маляра перекрасить стены.
По соседству с нами жили Лоуэллы. Это древнее семейство обитало там уже давно и было вторым по значимости, как и говорится в старом стишке:
Как послушные дети, мы заговаривали с Лоуэллами только тогда, когда они первые к нам обращались. Слишком важные люди, чтобы их отвлекать. Меня никогда не пригласили бы к ним в дом, но я представляла, что на стенах там висят старые портреты их предков из колонии Массачусетского залива.
У Лоуэллов была толстая рыжая кошка, которая приходила греться на солнышке к нам на крыльцо, которое мама называла оранжереей. Я гладила ее по мягкому животику. Кошка принадлежала дочке Лоуэллов и на ночь уходила к ним в дом. Мама до глубины души ее ненавидела. Она казалась ей надменной.
По соседству с Фишами Лоуэллы вырастили девочку и мальчика. Это были вежливые дети. Как и остальные девочки и мальчики из частной школы, они ходили на уроки бальных танцев, могли похвастаться маленькими носами и прямыми зубами; бедра у девочек становились шире, вне зависимости от того, ездили они и дальше на лошади или нет, а лица покрывались загаром и морщинками от прогулок на лодках в летнем лагере на острове Виньярд или – если особенно хорошо себя вели – Нантакет.
К десяти годам лоуэлловский мальчик научился выносить груз виноватого превосходства. В школе неприемлемо производить впечатление, будто что-то дается нелегко. Много усилий приемлемо прилагать только на соревнованиях по кроссу или когда однажды спасаешь тонущего в пруду маленького мальчика.
Слабые люди, получив власть, больше жизни мечтают отдать ее первому, кто заберет. Плохой игрок сам бросит мяч другой команде, лишь бы не думать больше о том, что с ним делать, лишь бы избавиться от ужасающей необходимости действовать решительно.
Я представляла, что муж Уинифред был красив, что было в нем нечто темное, чего не было в мальчиках из частных школ. Он думает, что приближенность к Уинифред сделает его более влиятельным. Но чтобы стать членом этих семей, этого древнего союза, недостаточно просто жениться.
Мать Уинифред открывает светский календарь, эту синюю книгу, и говорит:
