Очень холодные люди полностью

После развода мама Чарли вышла замуж за мужчину постарше. Их новый дом – большой, в викторианском стиле, с верандой и мемориальной табличкой – был в паре кварталов от моего. Комната Чарли располагалась на самом верхнем этаже, и там на подоконнике было сиденье, куда она положила свою вышитую подушку.

Чарли ходила на вечеринки со всеми красивыми парнями, которые мне нравились. Она сшила себе плащ с вытачками, отороченный корсажной лентой. Шагала медленно и с печальной грацией. Так и сказала мне, без обиняков: «Я одеваюсь не для себя, а для парней». Я тогда едва знала, как одеться для себя, и все мысли об одежде и моде вытесняла в слепое пятно – там их и хранила.

Чарли нанималась присматривать за детьми и просила потом отцов отвезти ее не домой, а на вечеринку. После того как однажды проснулась в незнакомом месте в крови, оплатила себе психиатра. И меня уговаривала ходить с ней на вечеринки. Уже тогда она знала больше, чем когда-либо буду знать я. Знала, что у ее матери роман на стороне, как она говорила. Отчим еще не знал.

Иногда Чарли перекидывала волосы через край ванны, а ее мама мыла их. Она никогда не вытирала их мокрыми, потому что боялась, что сломаются. Волосы спадали вниз по спине: густые, что кобылий хвост, тяжелые и прямые. Когда становились грязноватыми, Чарли могла забрать их в пучок, и они держались на одной шпильке.

Я всегда делала домашнее задание, а Чарли только изредка. Когда ее попросили встать у доски и пересказать то, что она не читала, кто-то прошептал: «Она вообще не знает, о чем говорит». А Чарли невозмутимо ответила: «Пр-р-роницательно».

В нашем альбоме из средней школы она выглядит неподвластной времени. У нее высокий лоб и светлые волосы. Бровей почти нет, нет ресниц. В моем экземпляре она закрасила себе ноздри черной ручкой. Написала: «Ты в итоге поправила учебник Коллин по французскому? Что ж, надеюсь, скоро увидимся».

Это была отсылка к тому, как в седьмом классе Коллин унизила меня, пригласив на день рождения всех наших девочек, кроме меня, и я подумала, что расквитаюсь с ней, если закрашу белым все номера страниц в ее учебнике по французскому.

Помню, как рассказывала об этом Чарли. Она так терпеливо слушала. Меня никогда не волновало, что ей может быть скучно.

Она много пила, но я узнала об этом, только когда она призналась, что мать нашла спрятанные в ящике шкафа бутылку из-под шампуня, заполненную водкой, и бутылочку из-под ополаскивателя, заполненную самбукой. Одна из бутылок протекла.

Домой из школы я все еще иногда ходила с Би. Мы готовили макароны для ее братишки, когда ее мама допоздна работала в больнице.

Как-то в читальном зале Би передала мне записку. За день до этого она ходила домой к мальчику. Кое-кто вчера взял в рот, а оттуда не желтое, а молочный коктейль!

Мама, видимо, порылась у меня в сумке, и тем вечером она на меня наорала. Это что вообще такое? Я понятия не имела. Ни испуга не было, ни волнения – я просто не понимала, что мне доверили тайну. Идеальный исповедник.

Потом присоединился отец. Я смотрела на них, будто в театре: двое сердитых кричат на третьего.

Мама, когда кричала, широко раскрывала рот. Наверняка каждый день у меня в сумке рылась.

В следующий раз, когда ко мне после школы пришла Би, мама спросила у нее, как она помогает по дому, и Би сказала, что моет уборную на первом этаже. Это была маленькая комната, отделенная от кухни маятниковыми дверями, которые не запирались. «И как ты ее моешь?» — спросила мама. «Чищу раковину, протираю пол… – начала Би. Потом изменившимся голосом, улыбаясь странно, словно шутит, но не уверена, над кем, договорила: «Ну и на этом кончаю».

Би рассказывала, что как-то, оставшись одна дома, налила себе бокал вина и выпила его. А потом бросила бокал в камин. Я все думала, откуда у нее такие мысли. Она рассказала, что подмела осколки, сложила в бумажный пакет и выбросила. Би все говорила, а я думала, откуда у нее вообще такие мысли – и не заметила, что она проверяет, пойму ли я. Она говорила, что проглотила, давясь, столько ухаживаний от отца, что должна была исторгнуть их, выплеснуть на немом, неживом предмете, который никогда не проболтается.

В девятом классе Би пришла в школу с перебинтованной рукой. Я разбила термометр и попыталась выпить ртуть, сказала она мне, но все пролила, так что просто порезала руку стеклом. Я не знала, что ответить. Ничего не ответила. Казалось, будто это шутка. Казалось, будто только мистер Естествознание мог такое сотворить и под наши визги катать на языке дрожащий шарик ртути.