Я представляла, как после этого Уинифред проводит все больше времени дома за вышивкой. Они с друзьями продают друг другу декоративные подушки, чтобы собрать деньги для библиотеки и садоводческого товарищества. Стежки у нее получаются плотные, словно нарисованные.
Мама тоже кое-что нашла в нашем новом доме, в углу подвала, прямо рядом с масляной лампой – запертый шкафчик. Мы сняли дверцу с петель. Внутри были одни бутылки. Мама любила говорить, что муж у Уинифред был пьющий – но мама думала, что все аристократы пьют. Мистер Фиш упал с палубы корабля пьяный в стельку.
А может, сосуд лопнул – это бы объяснило, откуда кровь. Возможно, Уинифред привезла домой запачканную кровью одежду как напоминание о скоротечности жизни. Она была неприступной вдовой. Какое доказательство вечной любви – любви, которую даже смерть не смогла прервать.
Я пыталась представить Уинифред с разбитой бутылкой в руке. Пыталась представить, как она толкает мистера Фиша с палубы. Как стреляет в него из маленького пистолета. И только перебрав все самое жестокое, что она могла с ним сотворить, я представляла, как он прыгает с палубы в холодную воду. И думала, что понимаю, почему Уинифред, вернувшись домой, оставалась одна до конца жизни.
О мистере Фише я не говорила никому: хотела, чтобы эта история была только моей. Я не пыталась представить ни точное время, ни место на корабле, где все произошло. Не думала, были ли рядом другие, кто мешал, пособничал, кто смотрел. Я хотела, чтобы подробности оставались туманными, чтобы никто не мог их опровергнуть и забрать у меня – вынуть, словно фотографию из альбома, оставив на выгоревшей странице один только силуэт.
Я думала о ней, такой одинокой в этом доме с этими обоями, уколами вины, стопкой одежды в узеньком лазе наверху – все это для нее одной.
Ни одежда, ни фотографии, которые я нашла на чердаке, не указывали на убийство, но мне хотелось верить, что Уинифред убила его, потому что однажды мне самой хотелось обладать такой силой. Я едва говорила, но сила росла внутри меня. Я запасалась ею молча.
Но нет, на одежде была краска, а не кровь. Уинифред спрятала вещи в лазе и приходила за ними, когда у служанки был выходной. Она лежала на шезлонге на чистом, прибранном чердаке, положив на лицо грязную одежду. Казалось, будто мальчик Лоуэллов снова рядом. Сколько раз прикоснулись они друг к другу за всю жизнь, думала я. Какой бы он сейчас ее вспомнил?
Даже когда вещи впитали влажный запах массачусетского чердака, Уинифред помнила исходивший от них аромат пота. Памяти было достаточно.
Чарли посмотрела на фотографию целующихся людей. Я рассказала ей, что, возможно, у Уинифред был роман с мальчишкой Лоуэллов. Она ответила: «
В тот вечер я думала о старых Лоуэллах по соседству. Они тоже болотные янки? За свою жизнь я видела только одно болото – там, на другом конце города, где мы с Эмбер смотрели, как мужчины роют яму. В голову не приходило никакой связи между тем болотом и старенькими соседями.
Может, когда-то Фиши пришли на рождественскую вечеринку к Лоуэллам. Может, мальчик Лоуэллов запросто пожимал руки всем гостям, но как только перед ним встала Уинифред – последняя в очереди, – застыл, безвольно замерев. Этикет велел пожать протянутую руку – и этикет же запрещал прикасаться к объекту своих безрассудных желаний. Порывы столкнулись у него в голове. Он стоял недвижно в коридоре, залитом желтым светом. Не глядя на него, Уинифред пожелала ему доброй ночи и ушла.
Она знала, что лучший способ сберечь пламя – подкармливать его по чуть-чуть. Нет ничего лучше старого, медленного огня. Старого огня в старом доме.
Что случилось с мистером Фишем, меня не волновало. Но волновало то, что случилось с Уинифред в этом доме, где верхний этаж похож на тюрьму с маленькими тюремными окошечками. Двери его – темно-красные, как кровь, что пульсировала у нее между бедер, когда поверх кустов магнолии смотрела она на дом Лоуэллов. И плотно сжимала ноги, чтобы укрыть ее.
