Очень холодные люди полностью

Она привязывалась как трехлетний ребенок, привязывалась без мыслей, привязывалась как запуганный до смерти. Больше всего она любила тех, кто убеждал ее в ее полном превосходстве.

Она обожала говорить о том, кем станет в будущем. Я тоже пыталась угадать, чтобы сделать ей приятно. Под ее наводящими вопросами предсказания начинали склоняться в сторону шаблонных, и она ахала от позора: неужели кто-то согласен остаться непримечательным. Больше всего на свете она боялась выйти замуж и завести детей.

У отчима Чарли было так много денег, что жить она могла так, будто деньги не существуют. От ее «хочу» до «получила» проходило совсем немного – секунды, уходившие на то, чтобы запустить пальчик в кошелек и вытянуть из него купюру.

Как-то перед вечеринкой она сказала, что я могла бы надеть ее белую блузку и черные лосины. Подмышки у блузки выглядели гадко, а на лосинах была белая корочка.

Чарли умоляла меня сходить с ней на вечеринку, чтобы соблазнить там капитана теннисной команды. Она достаточно выпила, чтобы быть пьяной или притворяться. Она сказала: «Поцелуй меня».

Я испугалась и поцеловала ее в щеку. Закрыла глаза и вдохнула.

«Нет, хочу в губы», – сказала она. Сердце растворилось, и я ее поцеловала.

Тогда нам говорили, что офицер Хилл – странный человек. Тонко чувствующий. Мы думали, что странный – тренер по теннису, странный – тренер по волейболу, странный отец у Би; брат Эмбер странноват, и особенно странно, что однажды ночью в девятом классе Чарли подобрал какой-то коп. Она тогда бежала через школьное поле и кричала. Голая. Просто кричала.

У каждой из девочек Уэйтсфилда была своя ноша. Представьте, что собрали двадцать таких в одной комнате и они – сутки напролет – думают друг о друге. Думают о том, что с ними случится. Пусть немножко, но они предвидят будущее. Они встречают его благородно и ждут терпеливо.

Все девочки в городе думали, что особенные, что единственные, одни такие необычные, маленькие, невезучие. Некоторые умирали от этого невезения, этой своей смертельной уникальности. Некоторые беременели, рожали малышей и переставали быть девочками. И тогда эти мамы подхватывали историю, которую им рассказали, отряхивали от пыли и рассказывали своим сыновьям и дочерям так, словно от этого зависела их жизнь. Так случилось только однажды. С тобой такого не произойдет.

Как-то в одиннадцатом классе Коллин Дули подошла ко мне сонная в коридоре школы и сказала, что Эмбер с мамой переехали обратно в Северную Каролину. «Там она, наверное, и родит», – сказала она. Как родит? Я не удивилась – я растерялась, потому что родить Эмбер просто не могла. Эмбер не встречалась с мальчиками. Коллин вдруг засияла от превосходства, ведь она знала. И как она всегда обо всем узнавала первая?

«Они с Монро были всего лишь сводными», – сказала она и уставилась на меня так, будто хотела запомнить все, что я скажу и сделаю, узнав, что Монро и Эмбер станут родителями малыша, станут совсем взрослыми и вдалеке от Уэйтсфилда, где ничего подобного никогда бы не произошло.

Тогда Чарли уходила гулять и напивалась по нескольку раз на неделе, и, когда бы я ни увидела ее на следующее утро, она смотрела на меня пристыженно. «Чарли, ты, что ли, снова?» – «Ага, кажется, снова», – отвечала она.

Чарли сказала мне, что ей нравится удерживать тренера по теннису внутри себя настолько долго, насколько получится, чтобы и после чувствовать его. Потом сказала, что он в запое сломал ей несколько ребер. Потом говорила, что соврала про ребра. Потом: что думала, что соврала, но, как только рассказала, поняла, что это правда.

Не знаю, спала ли она в самом деле с тренером по теннису – и вообще с кем-нибудь.

Отчим Чарли в один день исчез с секретаршей и по-быстрому лишил детей наследства; когда все закончилось, дети взяли мамину – хорошую – фамилию.

Ближе к концу года Чарли спросила у меня: «Как думаешь, что сделают, если я не приду завтра в школу?» А я сказала, что если собирается прогулять, то оно того не стоит и лучше уж досидеть последние дни, оставшиеся до конца года. Мерзкий Райан О’Райли с нами в одном классе больше не учился – его перевели в коррекционный. В конце урока Чарли подняла руку и сказала: «Madame? Je suis désolée, mais je ne peux pas assister à la classe demain» [7].

Мадам сделала отметку в журнале, и это был последний раз, когда я видела Чарли.