Очень хотелось солнца полностью

А тут… сама не видела. Только чувствует, что ее собака погибает под лесным кустом. Нет-нет, это «к делу не пришьешь».

– Ну вот, дом номер семнадцать, вам сюда?

Она очнулась.

– О, да, спасибо, я снова задумалась… Сколько с меня?

– Шестьсот.

Удивительно. За то, что у нее оставались еще обещанные им пять минут до лекции, он не взял с нее ни копейки больше, чем брали обычные частники.

Она протянула ему тысячу.

– Подождите.

Молодой человек достал аккуратный новенький бумажник, педантично отсчитал четыре новенькие, хрустящие сторублевки и протянул ей. И только когда она их взяла, принял ее купюру.

– Спасибо еще раз! Вы кудесник. Я побежала!

– Рад, что смог оказаться полезным. Доброго вам дня! – улыбнулся он.

– И вам! – улыбнулась она в ответ и, с облегчением покинув мир этой идеальной машины с ее идеальным хозяином, нырнула в подъезд института.

Аудитория пахну́ла на нее знакомым оловянным холодом. Идеально подведенные губки скривились, мохнатые мальчишеские брови взметнулись в ироничном изгибе. Она напрягла память: ах да, просила эту группу подготовиться к самостоятельной работе. Естественно, ей тут не рады. Как, впрочем, и всегда.

Нельзя сказать, чтобы студенты ее не любили, как это имело место быть с Ириной Васильевной, на чьих лекциях подчас творился подлинный беспредел. Скорее отношения со всеми группами были у нее ровно-прохладными: они ничего не хотели от нее, кроме зачетов «автоматом» или высшего балла в зачетке, а она… Она, собственно, тоже уже давно от них ничего не хотела.

Вернее так – она слишком поздно поняла, что несут бессмысленные образовательные реформы и с какой целью они проводятся. Бесконечно любя свой предмет, посвятив диссертации множество захватывающих дух вечеров в библиотеках и архивах, она долго наивно полагала, что знанием можно кого-то увлечь. И потому учила так, как когда-то учили ее.

И какое-то время питала иллюзии по поводу то и дело прилипающих к ее столу воспитанных мальчиков с тихими голосами и очками на носу или старательных девочек, задающих «умные» вопросы. Тратила время на пространные ответы в коротких перерывах, не успевая покурить или глотнуть кофе, советовала литературу, даже приносила им какие-то свои книги… Пока не поняла: «ботаникам» тоже от нее нужно только одно – хорошая зачетка.

И тогда она замкнулась. На вопросы отвечала дежурно и по теме, уже не вкладывая в это души и не надеясь на преемственность знания. То, что знала она сама – она это как-то вдруг поняла! – не нужно никому, кроме нее самой. И потому умрет вместе с ней.

Наверное, с этого момента она и начала стремительно стареть. Ведь так всегда бывает, когда люди теряют надежду.

От заседания кафедры к заседанию кафедры она все больше и больше понимала, что совсем близок тот час, когда ей придется уйти из высшей школы: абсурдность требований к преподаванию возрастала, свободного времени на то, чтобы по-настоящему работать, становилось все меньше, отчетов, обязательных статей с «индексом цитирования» и еще каких-то бумаг – все больше. И если бы не наработанный годами, до того, как началось это безумие, опыт, она давно перестала бы быть квалифицированным специалистом в том смысле, в котором понимала это сама.

Тупо отбывала необходимые заседания, вовремя сдавала какие-то отчеты и статьи, которые были ей самой глубоко неинтересны и… ехала на прежнем опыте, поскольку пополнить его по-настоящему было невозможно сразу по двум причинам: литература, хлынувшая в страну с Запада, не выдерживала никакой критики, заниматься же по-настоящему развитием своей темы было физически невозможно: заваленная текущей работой и бесконечными «проектами», которые кафедра изобретала с легкостью фокусника, она давно забыла, как выглядит зал Ленинской библиотеки, когда в нем работаешь. Забегать туда, конечно, забегала – была обязана. А вот работать… Нет. На это уже не было ни времени, ни сил.

Многочисленные конференции и симпозиумы, которые она обязана была посещать одна или со студентами, тоже не приносили удовлетворения. Они вырождались с еще большей скоростью, чем образовательные программы, и все чаще напоминали «безумное чаепитие» из кэрролловской «Алисы в Стране чудес». Обсуждаемые на них темы давно не тянули на курсовую первого курса среднестатистического советского гуманитарного вуза, а «специалисты», представлявшие на этих сборищах свои доклады в пять или шесть страничек, все чаще напоминали ей сбежавших из сумасшедшего дома Наполеонов, нежели людей, имеющих хоть какое-то отношение к научному знанию. Она им вежливо улыбалась, дежурно отвечала и даже не пыталась «обсуждать тему» или «обмениваться мнениями». Ибо ни знания темы, ни тем более мнения по ней у этих людей не было. А слушать очередной набор нашинкованного из «дискурса», «нарратива» и «когнитива» бреда ей просто было невмоготу.

Оставалось зарабатывать деньги: Веню она воспитывала одна и никакой помощи от его отца за все эти годы не видела. Да, наверное, и не хотела.