Я медленно прошелся перед взводом, чеканя шаг и строго фиксируя движения. Старался как мог; думаю, что мой училищный взводный, требовательный до педантичности лейтенант Тимофеенко, выставил бы мне пятерку с плюсом. Потом выкликнул Омурзакова, полагая, что он лучше других понял мои объяснения, попросил пройти, как я показал.
— Слушай мою команду! Смирно!
Омурзаков встрепенулся, выставил вперед свой колыхающийся живот — плечи перекосились, голова запрокинулась. В этой позе он не удержался, зацепился ногой за ногу, чуть не упал.
— Стойте, как обычно, не напрягайтесь, только выпрямитесь, подберите живот, смотрите прямо. Ясно? Шагом марш!
О боже! Толстый Омурзаков двинулся эдакой каракатицей, правая рука шла у него вперед вместе с правой ногой, а левая — с левой. Я велел ему остановиться и пойти своей обычной походкой. Но куда там! Теперь у Омурзакова ничего не получалось, вмиг разучился ходить, и только!
Я вернул Омурзакова в строй и, присмотревшись, выбрал солдата помоложе и несколько постройнее. Увы, он пошел точно так, как и Омурзаков. И третий, и четвертый, вызванные мной из строя, передвигались все той же иноходью, только все это получалось у них, мягко говоря, менее изящно, чем у красавцев-скакунов. Было от чего мне прийти в отчаяние! «В чем же тут дело? — недоумевал я. — Может, они думают, что Омурзаков, который меня понимает лучше их, шел правильно и нужно всем ходить, как он?»
Выбившись из сил и сорвав голос, я объявил перекур. Курящих во взводе, кроме меня, не было. Киргизы, так же как и туркмены, закладывали под язык перетертые вместе с золою зеленые табачные листья. Эту смесь они хранили в маленьких выдолбленных тыквах, заменявших им табакерки. Любители острых подъязычных ощущений все время отплевывались желчно-зеленой слюной.
Шло время, занятия продолжались. Наступил май, возвестив о себе теплыми, душистыми вечерами. После ужина наступало свободное время. Чекурский и моя прежняя караульная команда все время пропадали в нарядах, я коротал долгие вечера среди своих солдат. Они рассаживались во дворе по своим земляческим группам, и из каждой приглашали меня к себе. Это были добрые, сердечные люди. Многие захватили из дому по мешку разных продуктов: лепешки, сушеные фрукты и толкан — молотые зерна жареной кукурузы. Горсть толкана бросалась на дно котелка и заливалась горячей водой. Получалось что-то вроде каши или кулеша. Мне эта еда нравилась, особенно если толкан был сдобрен изюмом и зернами грецкого ореха.
Я уже помнил многих бойцов по фамилиям, знал, кем они работали до армии. Тут были люди разных профессий: колхозные бригадиры, табунщики, кузнецы, чабаны, рядовые колхозники. Самым старшим по возрасту и по занимаемой должности был заведующий конетоварной фермой Тохтасынов. Все его слушались, он как бы санкционировал мои приказы. Когда я велел что-нибудь сделать, боец глядел на Тохтасынова: что он скажет. Тохтасынов слегка кивал, как бы подтверждая: да, это нужно, выполняй! В отношения бойцов и Тохтасынова я не вмешивался, у меня с ним существовало как бы молчаливое соглашение: он поддерживал мой авторитет, а я — его.
Как-то во время очередного подъязычного перекура ко мне подошел Тохтасынов. Его умные глаза светились добротой, а под седеющими усиками пряталась застенчивая улыбка.
— Сынок, я вижу, ты измучился с нами, — говорил он медленно, выбирая самые простые слова, чтоб я лучше понял. — Ты думаешь, что мы не хотим делать так, как ты хочешь? Нет, мы хотим. Мы стараемся. И хотя ты молод, мы понимаем, что ты наш командир, и слушаемся тебя. Не сердись на нас.
Милый, милый Тохтасынов, прекрасно понявший мое состояние. Я готов был расцеловать его!
Нет, конечно, я не сердился на свой взвод. Ведь я родился и вырос в Средней Азии, глубоко уважал ее жителей, благородных, сердечных, трудолюбивых людей, верных в дружбе и никогда не забывающих добро. Я понимал, что им сейчас очень трудно, и чувствовал свою большую ответственность за них. Я знал, что в их глазах представляю всю Красную Армию. Наркомат обороны, ЦК ВКП(б). Я представлял человеческую справедливость и закон. Как-то чуть даже не подрался со старшиной Зеленым. Во время обеда он увидел, что мои бойцы слишком суетятся у раздаточного окошка, захихикал и громко сказал, так, что многие слышали: «Ну и обжоры! Даже тарелки норовят облизать!» «Они привыкли к мясной пище, — сказал я старшине, — поэтому им очень трудно насытиться гороховым концентратом». «А русским не трудно! — захохотал Зеленый. — Разбаловали мы их, вот в чем дело!» «Вы, что ли, разбаловали? — разозлился я. — Может, они считают, что они разбаловали вас». — «Кто считает, эти чекмеки?» — «Вы бы лучше называли их „сартами“». — «А что это такое?» — «Такую кличку дали среднеазиатам царские чиновники».
Старшина смекнул, что сползает на скользкую дорожку, и умолк.
