«Зачем же тогда тратить столько средств на вооружение?» — думает Лоранс. Но у Жильбера наверняка и на это есть ответ, а у Лоранс нет никакого желания оказаться еще раз посрамленной. К тому же Жан-Шарль уже ответил: без бомбы мы бы выпали из истории. А что это, собственно, значит? Очевидно, это было бы катастрофой, вид у всех подавленный.
Жильбер оборачивается к ней с милой улыбкой:
— Приходите в пятницу. Я хочу, чтоб вы послушали мою новую стереорадиолу «Хи-Фи».
— Такую же, как у Карима и Александра Югославского, — говорит Доминика.
— Истинное чудо, — говорит Жильбер. — Послушаешь — и перестаешь воспринимать музыку обычной радиолы.
— В таком случае я отказываюсь ее слушать, — говорит Лоранс. — Я слишком люблю музыку. (Ничего подобного. Я сказала это ради красного словца.)
Жан-Шарль очень заинтересован:
— Минимально сколько стоит вся система?
— Моноустановку вы можете получить за триста тысяч старых франков, это минимум, жесткий минимум. Но это не то, совсем-совсем не то.
— А чтоб это было по-настоящему хорошо, что-нибудь около миллиона? — спрашивает Дюфрен.
— Послушайте, за хорошую моносистему надо заплатить от шестисот тысяч до миллиона. Я вам советую лучше брать моносистему, чем посредственную стерео. Стоящий многокаскадный усилитель продается за пятьсот тысяч франков.
— Я так и думал: минимум миллион, — говорит Дюфрен со вздохом.
— Есть способы потратить миллион глупее, — говорит Жильбер.
— Если Вернь получит заказ в Русильоне, я сделаю нам подарок, — говорит Жан-Шарль Лоранс. Он поворачивается к Доминике: — Он придумал потрясающий план городка отдыха, который там собираются строить.
— У Верня всегда потрясающие идеи. Но их не часто осуществляют, — говорит Дюфрен.
— Они будут осуществлены. Вы с ним знакомы? — спрашивает Жан-Шарль у Жильбера. — До чего увлекательно с ним работать; вся мастерская живет в ощущении подъема: чувствуешь себя не исполнителем, а творцом.
— Это самый крупный архитектор своего поколения, — ставит точку Доминика. — Он в крайнем авангарде урбанизма.
— Я предпочитаю все же работать у Монно, — говорит Дюфрен. — Мы не творцы, мы исполнители. Зато больше зарабатываем.
Юбер вынимает трубку изо рта.
— Стоит обдумать.
Лоранс встает, улыбается матери:
— Я стащу у тебя несколько далий?
— Конечно.
Марта тоже встает, она отходит вместе с сестрой.
— Ты видела папу в среду? Как он?
— У нас он всегда весел. Пререкался с Жан-Шарлем для разнообразия.
— Жан-Шарль тоже не понимает папу. — Марта взглядом советуется с небом. — Он такой особенный. Папа по-своему причащен божественному. Музыка, поэзия — для него это молитва.
Лоранс склоняется к далиям, от этого лексикона ее коробит. Действительно, у него есть что-то, чего нет у других, нет у нее (но что есть у них всех, чего у меня тоже нет?). Розовые, красные, желтые, оранжевые — она сжимает в руке великолепные далии.
— Хороший денек, девочки? — спрашивает Доминика.
— Чудесный, — восторженно говорит Марта.
— Чудесный, — вторит Лоранс.
Свет меркнет, она не прочь вернуться домой. Она колеблется. Она тянула до последней минуты: попросить о чем-нибудь мать ей так же трудно, как в пятнадцать лет.
— Мне надо тебя о чем-то попросить…
— О чем же? — Голос Доминики холоден.
— Это касается Сержа. Он хотел бы уйти из университета. Его привлекает работа на радио или на телевидении.
— Тебе отец дал это поручение?
— Я встретила у папы Бернара и Жоржетту.
— Ну и как они? Продолжают разыгрывать Филемона и Бавкиду?
— О, я видела их всего минуту!
— Скажи твоему отцу раз и навсегда, что я не контора по устройству на работу. Я нахожу просто неприличным, что меня пытаются эксплуатировать таким образом. Я никогда ничего не ждала от других.
— Ты не можешь ставить папе в вину, что он хочет помочь своему племяннику, — говорит Марта.
— Я ставлю ему в вину, что он ничего не может сделать сам. — Доминика жестом отметает возражения. — Будь он мистиком, траппистом, я поняла бы. (Вот уж нет, думает Лоранс.) Но он предпочел роль посредственности.
Она не прощает ему, что он стал парламентским секретарем-редактором, а не крупным адвокатом, как она рассчитывала, выходя замуж. «Встал на запасный путь», — говорит она.
— Уже поздно, — говорит Лоранс. — Я поднимусь навести красоту.
Немыслимо позволить, чтоб на отца нападали, а защищать его и того хуже. Когда она думает о нем, у нее сжимается сердце, точно она в чем-то виновата. Оснований, собственно, нет — я никогда не брала сторону мамы.
— Я тоже поднимаюсь, мне надо переодеться, — говорит Доминика.
— Я присмотрю за детьми, — говорит Марта.
Очень удобно: с тех пор как Марта ищет святости, она жаждет взвалить на себя все повинности и извлекает из них столь высокое блаженство, что можно все спихнуть на нее, не испытывая угрызений совести.
Причесываясь в комнате матери — а чертовски это красиво, деревенский дом в испанском стиле, — Лоранс делает последнюю попытку:
— Ты в самом деле ничего не можешь для Сержа?
— Нет. — Доминика подходит к зеркалу. — Ну и лицо у меня! В мои годы невозможно целый день работать и каждый вечер выезжать. Мне бы надо поспать.