К сожалению, русский читатель до сих пор был по существу лишен возможности познакомиться с блестящей философской и литературно-критической эссеистикой Симоны де Бовуар. Поэтому вполне оправдано включение в данный сборник эссе «Надо ли сжечь маркиза де Сада?» (1972). Заслуга Симоны де Бовуар состоит в том, что она рассматривает маркиза де Сада не как полулегендарную фигуру эротомана и скабрезного писателя, а как «живого человека». «Сад заставляет нас внимательно пересмотреть основную проблему нашего времени: правду об отношении человека к человеку». Часто эта правда бывает горька, даже страшна, но, по мнению Симоны де Бовуар, никто и никогда не сможет уйти от ответа на проклятый вопрос: «Может ли человек существовать в обществе, не жертвуя своей индивидуальностью?» Думается, что Симона де Бовуар, посвятившая свою жизнь и творчество поискам человеческой подлинности и свободы, склонялась к положительному ответу на этот извечный вопрос.
Симона де Бовуар скончалась в Париже 14 апреля 1986 года, когда в Советском Союзе, где она, кстати, бывала вместе с Жаном-Полем Сартром в годы хрущевской «оттепели», уже началась перестройка. Чем же объяснить то обстоятельство, что ее столь актуальное, ставящее большие, общечеловеческие проблемы творчество (достаточно, к примеру, упомянуть здесь хотя бы ее замечательное эссе «Старость» (1970)) осталось без внимания нашей общественности, писателей, критиков, переводчиков? Я думаю, что причины эти идеологического и политического порядка. Симона де Бовуар была честным, нелицеприятным и мужественным человеком в своих политических взглядах. Она выступила против «грязной войны» в Алжире и американской агрессии во Вьетнаме, но и резко осуждала советское вторжение в Чехословакию и нашу бесславную авантюру в Афганистане. Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар поддерживали борьбу наших диссидентов, правозащитное движение, все новое и смелое в советской литературе и философии.
Симона де Бовуар прожила в литературе счастливую жизнь: к ней пришла всемирная слава, признание при жизни классиком французской литературы XX столетия. Однако она не стала памятником себе. Писательница была убеждена, что высшее призвание литературы — ставить сложные вопросы, а не давать банальные ответы.
Клоду Ланзману
«Октябрь в этом году просто небывалый», — говорит Жизель Дюфрен; они кивают, улыбаются, летний жар струится с серо-голубого неба. (Что в них есть такое, чего мне не хватает?) Совершенная картинка, уже воспроизведенная в «Плэзир де Франс», «Вотр мезон»[2], ласкает их взор: ферма, купленная по дешевке, за ломоть хлеба — ну пусть хлеба с маслом, — перестройка которой Жан-Шарлем влетела в тонну икры («Миллионом больше, миллионом меньше, не обеднею», — сказал Жильбер), розы у каменной стены, хризантемы, астры, далии, «красивейшие в Иль-де-Франс», — говорит Доминика; зонты и кресла — голубые и лиловые — до чего смело! — выделяются на зелени лужайки; лед позвякивает в бокалах; Удан целует руку Доминике, тонюсенькой в своих черных брюках и ослепительной блузке; светлые волосы седеющей блондинки, со спины ей дашь тридцать лет. «Никто не умеет принимать, как вы, Доминика». (В эту минуту в другом саду, совсем ином и в точности таком же, кто-то произносит те же слова и та же улыбка приклеивается к другому лицу: «Какое чудесное воскресенье!» Почему я об этом думаю?)
Все было безукоризненно: солнце и ветерок, жаровня — барбекью, сочные бифштексы, салаты, фрукты, вина. Жильбер рассказывал о путевых и охотничьих приключениях в Кении, а потом углубился в японскую головоломку — надо найти место еще шести кусочкам, а Лоранс предложила им тест с паромщиком, и они загорелись, они обожают удивляться самим себе и смеяться друг над другом. Весь день Лоранс была в ударе, ее подавленность сейчас — это реакция. (Я циклотемичка[3].) Луиза играет с двоюродными братьями в глубине сада. Катрин читает перед камином, в котором трепещет легкое пламя: она похожа на всех счастливых девочек, читающих лежа на ковре. «Дон-Кихот» на той неделе, теперь «Квентин Дорвард», не от этого же она плакала по ночам, но тогда отчего? Луиза была потрясена: «Мама, Катрин чем-то огорчена, она плачет ночью». Учителя ей нравятся, у нее новая подружка, она здорова, дома весело.
— Опять в поисках формулировки? — говорит Дюфрен.
— Мне надо убедить людей обшивать стены деревянными панелями.
Удобно: стоит ей отключиться, все считают, что она подыскивает формулировку. Разговор идет о неудавшемся самоубийстве Жанны Тексье. Держа сигарету в левой руке и приподняв правую, точно предупреждая, чтоб ее не прерывали, Доминика говорит своим властным, хорошо поставленным голосом:
— Не так уж она умна, карьерой она обязана мужу, но все же, если ты одна из самых заметных женщин в Париже, непозволительно вести себя как мидинетка!