Конечно, Владимир Николаевич осознавал лучше, чем я, что партийные деятели Тимирязевской академии вкупе с военными подготовили настоящую расправу со мной, причем расправу незаслуженную и зверскую. В отместку за мои критические выступления эти люди решили выставить меня из студентов, забрить в солдаты и там, зная мой характер, подставить под удар. Они ведь отлично знали, что я не был не то что врагом, а напротив, и сам учился успешно, и хотел, чтобы уровень преподавания в академии вырос, но был виноват в другом. Я затронул их интересы, и потому меня надо было представить врагом. Благодаря же совершенно героическому поведению моего учителя В. Н. Исаина и защиты меня сокурсниками расправа не удалась.
Итак, собрание кончилось тем, что не только выговора не объявили, но даже на вид мне не поставили. Как говорилось в знаменитом анекдоте про коммунизм, весь пар вышел в гудок, а действий не последовало [12]. Многие уходили с собрания с опущенными взорами, но были и ребята, которые окружили меня кольцом и поздравляли с победой. Их глаза сияли.
Однако я решил, что уходить в тот момент из академии было бы неправильно. Я позвонил С. С. Станкову, рассказал о чуть было не состоявшейся вивисекции, устроенной из-за моего решения перейти на биофак МГУ, и попросил его повременить с хлопотами о переводе. Я закончил второй курс, проучился весь третий курс, перешел на четвертый, занимался научной работой на кафедре физиологии растений и всё больше интересовался генетикой. Поразительно, но за прошедший после собрания год никто из моих сокурсников ни разу даже не напомнил мне о том злополучном инциденте, а Резниченко вскоре заменили на посту декана профессором Е. Д. Корольковым.
Я уже упоминал, что, начиная со второго курса, стал публиковать статьи в газете «Тимирязевец» и часто бывал в её редакции. В ней собирались иногда по вечерам студенты, писавшие стихи или рассказы. Стал и я посещать это литературное объединение академии. Его руководителем считался Илья Эренбург, хотя самого писателя на этих заседаниях я никогда не видел.
Но однажды ответственный секретарь газеты Николай Иванович Кузнецов спросил меня, не могу ли я иногда приезжать к Эрен-бургу на дачу по воскресеньям, чтобы помогать ему управляться с выращиванием цветов в его оранжерее. Кузнецов считал, что раз меня наградили премией за научную работу по ботанике, я должен подходить как консультант в таком нехитром деле. Я согласился, и Эренбург стал присылать за мной к общежитию своего шофера на шикарной черной машине, тот же шофер привозил меня поздно вечером обратно. Илья Григорьевич особенно любил тюльпаны, причем он рассказывал, что специально летает иногда в Голландию, чтобы покупать там луковицы растений с наиболее интересными по расцветке и форме цветками. Для меня такое объяснение казалось чем-то совершенно ирреалистичным. Представить себе, что советский человек мог по своему желанию взять билет и полететь в капиталистический мир только за тем, чтобы купить в свой садик тюльпаны особой раскраски, я не мог.
Эренбург учил меня по ходу дела разным вещам, и одному его напутствию я часто потом следовал, вспоминая его с признательностью. «Не упускай своего счастья, – говорил он мне, – многое в жизни бывает лишь раз, не повторяется и не возвращается. Если что-то можешь сделать сейчас, сию минуту, – делай. Мгновенья не длятся долго. Они – мгновенья. То, что пришло сейчас, завтра может не прийти. Так не хлопай ушами, не упускай шанс. Он может оказаться важным. И единственным. Всё ведь в твоих руках. Только надо относиться к жизни серьезно. И с вниманием. И с волнением душевным. И с постоянной готовностью к свершениям. Лень – враг хорошего и нового».
Один из рассказов Ильи Григорьевича поразил меня. Дело было во второй половине мая 1956 г., через несколько дней после кончины Александра Фадеева, которого в те годы преподносили в СССР как чуть ли не самого великого писателя советской эпохи. Ведь он написал повесть «Молодая гвардия», которую мы проходили в школе как главное произведение социалистического реализма. Мать основного героя этой книги Олега Кошевого – замученного фашистами руководителя украинского комсомольского подполья в Краснодоне – постоянно появлялась на телевидении и вещала на тему патриотизма, в кино часто крутили одноименный фильм, Фадеев был главой Союза писателей СССР, и считалось, что с ним постоянно советовался сам товарищ Сталин по вопросам литературы.
Когда я упомянул имя Фадеева и сказал что-то о его кончине, Эренбург поразил меня.
– Его смерть не была естественной. Он покончил с собой, – уверенно произнес Илья Григорьевич.
