Я был удивлен новостью о самоубийстве писателя, спросил, при каких обстоятельствах это случилось. И тут Эренбург сразил меня окончательно. По его словам, Фадеев незадолго до кончины вернулся из поездки в Южную Америку. В Аргентине и соседних странах, где после окончания Второй мировой войны осело много беглецов из Украины, перед ужином в какой-то гостинице Фадеева привели в маленькую комнату в глубине гостиничного ресторана, один из сопровождавших его местных русскоговорящих людей сказал писателю, что ему надо приготовиться к важной встрече и запастись мужеством, чтобы перенести то, что сейчас произойдет. Фадеев напрягся, предчувствуя недоброе, дверь комнаты открылась, и в комнату вошел еще не старый человек. Он приблизился к Александру Александровичу и представился:
– Я Олег Кошевой. Я и есть тот, кого вы изобразили в вашей «Молодой гвардии».
Из этого следовало, что он не был казнен фашистами, как написал Фадеев, а перешел на службу к немцам, с ними был вытеснен с территории СССР русскими войсками, а затем перебрался в Южную Америку и там осел.
– Мне кажется, – объяснил тогда Илья Григорьевич Эренбург, – что Фадеев так и не оправился от этого шока, хотя и доказательств, что ему представили того самого Олега Кошевого, какого он вывел в герои в своей книге, не было. Ведь получалось, что главная книга его жизни основана на неправде, и он не смог пережить этой мысли. Она его и привела к самоубийству.
Я не думаю, что Фадеева могла убить гипертрофированная совестливость. Известно, что ему была присуща пагубная «двусмысленность», проявлявшаяся множество раз. Он, например, с гневом осуждал с трибун и в печати творчество Б. Л. Пастернака, обзывал великого поэта плохим виршеплетом, «безыдейным и аполитичным», а в глубине души восхищался творчеством этого поэта. Недаром тот же И. Г. Оренбург вспоминал в мемуарах:
Помню нашу встречу после доклада Фадеева
Таких «нелицемерных» драм в его жизни было много, они могли накапливаться и давить на душу этого человека, а последняя капля могла оказаться столь тягостной, что сил для жизни уже не оставила.
Я учился на втором курсе Тимирязевки, когда мне кто-то посоветовал (кажется, Геллерман) посетить цитолога, который в прошлом состоял в команде Н.И. Вавилова, был арестован, в заключении искалечен и теперь живет в Москве. Было сказано, что он ищет студентов, которые бы помогали ему в экспериментах. Я приехал на Новопесчаную улицу (за метро Сокол) на квартиру к Элленгорну и стал у него бывать, как минимум, по два раза в неделю после занятий в академии.
У Якова Евгеньевича не двигались ноги, и он мог очень ограниченно шевелить пальцами, но сохранял огромную жизнестойкость, бодрость духа и командный тон (голосок у него был тонкий, пронзительный, капризный и требовательный). О себе он был неимоверно высокого мнения, и о своих достоинствах сообщил мне сразу же при первой встрече. Он сказал, что знает несколько языков, помнит все детали, нужные для экспериментов, что у него прекрасный слух, великолепное зрение, что он может диктовать тексты, которые не требуют редактирования или исправления. В качестве примера он сослался на то, как был куплен их телевизор, стоявший на тумбе в углу комнаты напротив его кровати. «Хотя я не двигаюсь, но это я выбрал этот телевизор, – объяснил он мне, – и он самый лучший из всех, что продают. Я специально узнавал, у какого телевизора самый широкий диапазон воспроизведения звука в мегагерцах. Именно эта модель самая лучшая, и мы его купили». Подобные суждения высказывались по самым разным поводам.
