В. Л.:
Ю. Ш.: Ой, да. В начале особенно. Значит, мама – для каждого святая. Войну прожившая и как выжившая, я не знаю, и имеющая 5 классов образования, но культуру внутреннюю, извини, ой-ой-ой, таких бы культурных людей побольше было. Так вот она потом уже говорит:
«Юрий, мне так все еще стыдно, как я тебя отправляла в институт, в какой одежде». Но мы же этого не стыдились. Я хотел окончить институт. Тот период – это, конечно, бедность.
В. Л.:
Ю. Ш.: Конечно! Безусловно! Я копаюсь в себе и перепроверяю.
В. Л.:
Ю. Ш.: Бывает. Было стыдно, когда ты срывался в тех условиях, в 80-х, но люди прощали. И не было ни одного на меня пасквиля никакого. А когда я был авторитарным и жестким, и даже жестоким, но по-другому как достичь было результата? Ну как? Было потом стыдно, и иногда даже подробности не помнишь, но стыд-то точно помнишь. Ты даже не срывался, ты опускался до… Но люди прощали, потому что видели, что ты ради дела. Потому что тебя и твою семью люди видят – как и они сами, в болотных сапогах. И твои дети… Вахтовый поселок для начала. И пока я не выселил всех уже в хороший город, я, как капитан, последним ушел. Но стыдно.
Юрий Шафраник: Быть самим собой, наверное, – вот то, что приходит сейчас в голову. Потом, может, соглашусь-не соглашусь сам с собой. И второе – где бы ты ни был, стараться быть в деле лучшим. В каком? Я не знаю, – занимаешься каждый раз разным же. Не зря же в азиатской философии они дни рождения не празднуют, у них нет такого. Но в шестьдесят, а это половина жизни, они считают, ты обязан оглянуться, подвести какую-то черту, сказать: за тобой сколько плохого и сколько хорошего. Это они говорят, не я. Последнее – это вот, дай бог, чтобы не сделать недостойных ошибок.
