От потрясения у Ивана перехватило дух. В голове сделалось пусто и гулко, потому что все старые представления о природе вещей оттуда ушли окончательно, а новые пока не сформировались. И в этой пустоте роились обрывки мыслей. Неужели такое возможно? Неужели он сделал это? Сам, без посторонней помощи, без мертвецов и трав? Горит, надо же, горит и светит! И не обжигает! Интересно, почему не обжигает, ведь огонь?..
Только подумал — и палец пронзила острая боль. Огонек тут же погас, на его месте налился желтый волдырь.
— Это еще что такое?! — Вместо того чтобы восхититься небывалым Ивановым достижением, Кьетт его отчитал. — Холодный надо было огонь
Но Иван его сентенций почти не слушал, он млел от восторга. Он чувствовал себя если не богом всемогущим, то кем-то очень похожим. Вот вернется домой, вот он всем тогда покажет!.. Но тут его буквально сразила жуткая мысль: ПОНТЕЦИАЛЫ!
— А дома я так не смогу, да?
Кьетт фыркнул:
— Разумеется, сможешь. Уж на такую-то малость ваших потенциалов за глаза хватит!
— Мысли он, что ли, читал?
«Теперь не нужно будет никогда зажигалок покупать и спички!» — возликовал новоявленный чародей, хотя радость была глупой. Он и раньше их нечасто покупал, потому что почти не курил. Ну баловался иногда с ребятами в ранней юности, а привычки так и не приобрел. Но разве могла такая малость умерить его восторг? Ведь теперь он стал
Больше они в тот вечер магией не занимались — утомительным оказалось это дело, сон сморил начинающих магов. Иван продрых до самого утра как младенец, даже на другой бок за всю ночь ни разу не перевернулся — так затекло тело, что еле согнулся потом, и дежурное причитание бабы Лизы: «Старость не радость» — сразу пришло на ум.
Оказалось, что пробудился он раньше всех. Квадратик розового неба проглядыват сквозь окошко-отдушину. Рядом, уткнувшись в солому лицом, спал Кьетт. Почему-то Ивану показалось, что нолькру холодно, и он накрыл его своим плащом. «Мм…» — тихо сказал тот и перевернулся на спину, проснуться не проснулся, но вид у него стал довольный.
Тогда Иван поискал глазами снурла — вдруг тоже мерзнет? — но нашел не сразу. Каким-то образом тот откатился к дальней стене, да еще и под стол завалился. И спал нехорошо, навзничь, запрокинув голову, подергиваясь всем телом и дрожа веками. И ногами мелко перебирал, будто хотел бежать куда-то. Кошмар ему, похоже, снился. Из сострадания Иван осторожно тряхнул его за плечо, совсем легко, чтобы не разбудить, только дурной сон перебить. Но Влек вдруг взвизгнул и мгновенно подскочил как ужаленный. Долго оглядывался, моргал осоловелыми, невидящими и непонимающими глазами. А потом объявил без всякой преамбулы типа «доброго утра»:
— Представляете, мне сейчас стих приснился! Целый стих! Ужас!
— Чего ты визжишь, — укорил его поневоле пробудившийся Кьетт, — разве можно так пугать? Ну стих и стих, приснился и приснился! Мало ли кому что…
— Нет, вы непременно должны его услышать, пока я помню! — перебил Влек взволнованно. — Это странный стих! Очень плохой стих, не к добру!
— Ну давай читай, — вздохнул Кьетт обреченно, поэзию он не жаловал, тем более по утрам.
И снурл прочел, подвывая от охватившего его мистического ужаса. И как ни странно, но на этот раз смысл поэтических строк оказался для слушателей предельно ясен:
— Вот… — закончил читать Влек. — Правда, жуть?
— Правда, — согласился Иван с удовольствием, стих ему понравился мрачным своим колоритом, но показался незавершенным. — А дальше там что было?
— Ничего, — виновато пожал плечами снурл. — Не приснилось дальше.
— Жаль. Хороший стих.
— Угу, очень. — Голос Кьетта звучал странно. — И часто тебе такие хорошие стихи снятся?
— Это первый раз в жизни! — прошептал Болимс совсем уж замогильным голосом. — Это
Несколько минут все молчали. Болимс покорно ждал ответа, Иван не знал, что отвечать, он в таких делах не разбирался. А Кьетт думал, что ответить. И ответил бодро, причем не наигранно, как бывает, если лгут во спасение, а вполне искренне:
