…Они шли по темным коридорам, теснясь и плутая, спускались по неровным ступеням и снова поднимались. Грубый монашеский плащ с капюшоном скрывал фигуру проводника целиком, чадящий факел в высохшей руке, похожей на птичью лапу, выплясывал в такт шагам. «Еще один сон?..» Трескучий, очень знакомый смешок. «А может быть, бред, Второй». Его целую вечность не называли Вторым. Он даже не сразу сообразил, что означает это обращение. «Не ожидал повстречать вас снова, мастер». Проводник останавливается, обращает к нему злое изможденное лицо. «Я не мог пропустить такое событие. Нелепая попытка вернуться на старые круги. Отыскать навеки утраченное и всеми проклятое. Даже мной…» Олег Иванович Пазур, первый навигатор «гиппогрифа» с бортовым индексом «пятьсот-пятьсот» глядел ему в глаза, искосив тонкий рот в усмешке. «Вы не меняетесь, мастер». – «Зато ты, парень, стал совсем другим. Никогда бы не подумал, что из косолапого восторженного сопляка кому-то удастся вытесать этакое мрачное хладнодушное чудище. Моей заслуги в том определенно нет». – «Было кому расстараться и без вас…» – «Присядем, Второй». – «Я давно уже не Второй и… я сам по себе». – «Как же прикажешь тебя величать?» – «Попытайтесь называть меня по имени. Вы ведь должны помнить имена тех, кого отправили на гибель ради своих сверхценных идей». Пазур пожал плечами. «У каждого свой ад, свое безумие. Полагаешь, между нами есть разница? У меня был экипаж из неоперившихся птенцов, полных энтузиазма и восторга перед распахнутой во все стороны Галактикой. У тебя – команда прожженных звездоходов, которым сам черт не брат, которые любую смертельную опасность готовы заболтать до полного абсурда. Что это меняет? И те и другие обречены. Вам повезло больше, вы остались живы…» – «…с незалеченными душевными ранами, мастер…» – «…а повезет ли твоей команде раздолбаев, не знает никто. Даже ты со своими пророческими снами, которые ни черта путного не пророчат». – «Есть разница, мастер. Я не допущу, чтобы кто-нибудь из моих славных раздолбаев погиб». – «Это уже не в твоей власти. Ты перешел черту, за которой мог хотя бы как-то управлять событиями. У нас с тобой общая цель. Ослепительная, как в сказке. Я упустил ее, ты хочешь подобрать. Каковы твои шансы? Мной управляла масштабная идея, тобой – собственное тщеславие, густо замешанное на упорстве. Что благороднее?» – «Это мы скоро выясним, мастер». – «Я же говорю – упорство. Или правильнее будет сказать – упертость… Так или иначе, обратного пути для тебя уже не существует. Остался последний тупик. Но он заграждает дорогу домой. Вот, держи». Пазур ткнул плюющимся смолой факелом ему прямо в лицо. «Что, мавр собрался уходить?» – плосковато отшутился он, принимая нежданный дар. «Вроде того, парень». – «Но ведь это некий символический жест, не так ли?» – «Еще бы… Я передаю тебе свое наследие… Костя. – Имя сорвалось с темных рассохшихся губ не без усилия. – Свою цель, свою судьбу, свое безумие. Дальше топай один…»
Резкий, холодный, пробивающий черепную коробку от ноздрей до затылка запах вернул его к жизни.
– Это и есть ваша хваленая нашатырка? – сипло спросил Кратов, не открывая слезящихся глаз.
– Было бы весьма заманчиво, – ответил Мурашов. – Но современная медицина намного более гуманна к немощным и страждущим. Применительно к таким, как вы, я бы сказал – неоправданно гуманна. Всего лишь гиацинтодор – рафинированный и усиленный цветочный аромат.
– Вы что, действительно не отключались ни на миг? – спросил Кратов ошеломленно.
– Нет, – сказал Мурашов, пожимая плечами. – А должен был?
– Господа, – объявил командор Элмер Э. Татор надорванным голосом, – добро пожаловать в шаровое скопление Триаконта-Дипластерия. Мы над планетой Таргет.
Огромная бронированная черепаха неспешно всползла на острый гребень завьюженного холма и застыла в зыбком равновесии. Вдоль ее боков, разукрашенных в приметные с земли и небес ядовито-зеленые цвета, в струях взбудораженного воздуха плясали крупные снежинки.
Когда-то очень давно Кратов прочитал эти строки в книге, никакого касательства к поэзии не имевшей. Из самой книги он ничего ценного по причине крайней юности не почерпнул, но трехстишие со странным названием «хайку» переместил к себе в душу. Это было первое хайку, с которого началась его любовь к восточной мудрости и гармонии. Чего ему никогда не хватало в себе, так это такой вот гармонии, ясной и прозрачной.
О чем была написана та странная книга, он понял гораздо позже.
Кратов протянул руку в толстой перчатке сквозь слабое защитное поле и неловко попытался ухватить снежинки трудно гнущимися пальцами. Поднес к лицу – снежинки были чужими, объемными, больше похожими на крохотных морских ежей.
– Сейчас перевернемся, – опасливо пробормотал над его ухом Мадон.
