Рассматривая одновременную и родственную аланской салтово-маяцкую культуру Дона и Донца, С. А. Плетнева обрисовала важнейший процесс постепенного оседания кочевников на землю, их перехода к земледельческо- скотоводческому хозяйству и развития на этой базе феодальных отношений (33). От кочевий к городам — таков стержень социально-экономического развития «салтовцев». Думается, что он в значительной степени приложим и к аланскому обществу Северного Кавказа, хотя в деталях здесь далеко не все ясно. Возникновение сети больших аланских городищ с мощными культурными слоями — результат как местного имманентного развития, так и активного прилива кочевого или полукочевого населения извне, его оседания и смешения, с местными аборигенами. Прилив кочевого населения мог идти из района между Волгой и Доном (аланы-танаиты Аммиана Марцеллина) и из степного Предкавказья, где находились древние сарматские земли, подвергавшиеся постоянной опасности. Северокавказская плодородная равнина была значительно безопаснее.
Переход к земледельческой основе хозяйства, надо полагать, был ускорен воздействием на алан местного населения, издавна бывшего оседло-земледельческим (34, с. 316; 21, с. 49–50). Происходит хозяйственная адаптация к новым естественно-географическим и социально-экономическим условиям; быстрый рост населения в свою очередь форсирует развитие производительных сил и позволяет осваивать новые территории, вовлекая их в хозяйственный оборот. Аланские поселения и катакомбные могильники появляются там, где раньше их не было — в горных ущельях, подчас близ Главного Кавказского хребта (например, в Кобани, Архоне, Лаце, Камунте). Так складывается та реально существовавшая система аланских поселений, которую столь образно характеризовал Масуди: «Когда утром запоют (где-нибудь) петухи, ответ им доносится из других частей царства ввиду чересполосицы и смежности селений» (24, с. 205).
Нарисованная выше картина демографического состояния Алании I— начала II тыс. расходится с сообщением Макдиси (X в.) о том, что таинственное племя валадж и аланы немногочисленны (35, с. 309). Макдиси-компилятор, опиравшийся на недошедший до нас труд Джайхани; но независимо от первоисточника эти сведения следует считать неточными. Нет сомнения в том, что ираноязычное население Алании было очень значительным, вполне способным выставить то тридцатитысячное войско, о котором свидетельствует Масуди.
Вторым крупным этническим пластом Алании было местное аборигенное население, жившее здесь с глубокой древности. Это был тот этнический и культурный субстрат, с которым аланы находились в состоянии теснейших и длительных контактов и который — по мере течения времени — оказывал все возрастающее воздействие на антропологический тип, язык, культуру алан. В осетинском нартском эпосе аборигены получили условно-обобщенное имя «кадзи»; судя по материалам эпоса, отношения алан и аборигенов долгое время были сложными и противоречивыми, практиковались взаимные набеги, угон скота, захват людей, вооруженные стычки. Но в то же время эпос рисует и иную, конструктивную линию развития алано-кавказских отношений: экзогамные браки и постепенное сближение, в археологических материалах выражающиеся в интеграции аборигенных и аланских культурных элементов (36, с. 93–94), в антропологических — в брахикранизации черепных показателей (37, с. 198–199). Иными словами, узколицые и долихокранные аланы с течением времени под влиянием новых естественно-климатических и социально-биологических факторов становятся все более широколицыми и круглоголовыми, в конце концов в лице осетин представляя в наше время образец так называемого «кавкасионского» антропологического типа. «За время своего пребывания на Кавказе и, в частности, в Северной Осетии аланы включили в свой состав значительный процент местного, доаланского, населения», — пишут по этому поводу антропологи В. П. Алексеев и К. X. Беслекоева (36, с. 120). Археологически эта субстратная этническая среда представлена материальной культурой горного Кавказа, которая применительно к раннему Средневековью расчленена нами на три локальных варианта, соответствующих трем большим группам памятников (16). Разумеется, это лишь первый шаг на пути дифференциации раннесредневековой культуры горного Кавказа: накопление материала в будущем покажет нам еще большую дробность горнокавказского этноса.
Письменные источники неоднократно указывают на племенную пестроту и чересполосицу Кавказа. Арабы Масуди, ал-Факих, Истахри, армянский автор X в. Фома Арцруни насчитывают в горах Кавказа 72 разноязычных племени, а Ибн-Хаукаль, говоря о Кавказе, добавляет: «…На нем 360 языков; я раньше отрицал это, пока не видел сам много городов и в каждом городе есть свой язык, помимо азербайджанского и персидского» (39, с. 97). Преувеличение здесь несомненно, но несомненна и правдивость этнической мозаичности Кавказа.
