Не менее уникальной была явно привозная (византийская?) мраморная овальная вазочка с боковыми ручками и отломленной нижней частью — дар инженера Трубецкого Кавказскому музею (86, с. 160). Вазочка не сохранилась, фотография ее имелась в архиве Н. М. Егорова, но после его кончины она исчезла вместе с другими материалами. Происходит с Рим-горы. Наконец, говоря о женском погребальном инвентаре, нельзя не отметить еще одну интересную деталь: в другом катакомбном могильнике X–XII вв. — у мебельной фабрики № 1 г. Кисловодска — найдены, пожалуй, древнейшие на Северном Кавказе швейные иглы с ушком, отличающиеся от современных только более крупными размерами и сделанные из бронзы (хранятся в Пятигорском музее).
Чрезвычайно интересен катакомбный могильник Мартан-чу в Чечено-Ингушетии, исследованный недавно В. Б. Виноградовым, X. М. Мамаевым и В. А. Петренко. Расположенный сравнительно недалеко от крупного Алханкалинского городища, он мог быть (по В. Б. Виноградову) некрополем этого городища (87, с. 47). К сожалению, материалы из Мартан-чу еще полностью научно не опубликованы, и мы можем сказать о них весьма не много. Судя по всему, могильник крупный и долговременный, время его функционирования исследователи определяют как VIII–XI вв. (88, с. 63–67; 89, с. 62–86). По богатству и разнообразию инвентаря и здесь на первом месте погребения феодально-дружинной знати. О прекрасной сабле из Мартан-чу мы уже говорили; богатые поясные наборы с орнаментированными бляшками, железные боевые топоры-секиры, ножи, металлические зеркала, туалетные наборы, перстни с вставками, браслеты (в том числе стеклянные), украшения головных уборов, бусы, стеклянная и глиняная посуда — таков неполный ассортимент погребального инвентаря, демонстрирующего высокий уровень местной культуры.
Специальный интерес представляют некоторые расписные глиняные кувшины из Мартан-чу. Один из них, опубликованный В. Б. Виноградовым, был покрыт орнаментом из цветной глазури (87, фото). Кувшин уникален. В. Б. Виноградов уверенно считает его византийским, но такая атрибуция нам кажется преждевременной. По своим формам и пропорциям кувшин идентичен кувшинам X–XII вв. из катакомб Змейской, где их множество. В Змейской известны и кувшины с боковыми «ушками» на венчике, подобными «ушкам» кувшина из Мартан-чу. Вероятно, кувшин — дело рук местного аланского гончара, работавшего в духе устоявшихся традиций. Но характер орнамента и техника цветной глазури действительно необычны для аланской керамики и представляются чужеродными. Возможно предположение о том, что сосуд вышел из местной гончарной мастерской, в которой работал заезжий мастер по росписи глазурью. Он и придал необычный вид некоторым сосудам из Мартан-чу. Может быть, он действительно был мастером византийским, но уверенности в этом нет.
Такова материальная культура алан, описанная нами схематично и неполно (обстоятельное рассмотрение этого вопроса может быть предметом специальной монографии). Уровень ее вполне соответствует приводившейся характеристике Шапуха Багратуни. Но мы не должны забывать известного положения В. И. Ленина о двух культурах в любой национальной культуре — народной демократической культуре и культуре господствующего класса (90, с. 120–121), в данном случае феодального. Феодалы были потребителями лучших достижений материальной культуры, весьма рельефно представленных во многих аланских могильниках, а уровень культуры феодального класса — это не уровень культуры народных масс, демонстрируемый в сотнях «рядовых» погребений, гораздо более бедных.
