В России даже в большей степени, чем в странах Европы, модная одежда и обувь оставались в начале XIX века привилегией высших классов. Размывание четких сословных границ, выраженных в костюме, происходит в российских городах к середине века (в Петербурге — несколько раньше). Мещане и представители купечества начали охотно, если позволяли средства, переходить от традиционных форм костюма к современным — продиктованным европейскими модами. Как справедливо заметил исследователь городской культуры Александр Куприянов, модный костюм на европейский манер позволял его обладателю (и обладательнице) претендовать уже не на сословную, но на «общегородскую идентичность», причем усвоение новых форм одежды и обуви шло быстрее в городах крупных и новых, где не так сильны были локальные традиции (Куприянов 2007: 381). Впрочем, некоторые слои общества, например купечество, особенно из среды старообрядцев, сохраняли в одежде элементы традиционного костюма на протяжении всего XIX века. В обуви эта тенденция проявлялась в большей степени у мужчин (например, в привязанности купцов к традиционным сапогам «бутылкам» или сапогам с «гармошкой» на голенище — чем больше складок, тем считалось шикарнее). Складки были толщиной примерно с палец и «имели совершенно правильную круглую форму. Для этого под кожу вшивалась круглая веревка — получалось кольцо; отступая полсантиметра, снова вшивали кольцо. Таких колец на сапоге было пять-шесть» (Ривош 1990: 210). Купчихи же, как правило, стремились следовать европейским модам, порой даже слишком усердствуя в этом и обнаруживая пресловутый «купеческий вкус» (или стиль), что неоднократно становилось предметом сатиры (см., например: Банникова 2008).
Интересно, что название «русские сапоги» закрепилось только к концу XIX века (Кирсанова 2017: 430). Краеведы и очевидцы столичной жизни 1890–1910-х годов писали:
Когда рабочий уже пообжился, он приобретал другие выходные сапоги из хрома с лакированными голенищами. Они так и назывались — русские сапоги. Считалось особенным шиком, чтобы выходные сапоги были «со скрипом». Отвечая этим пожеланиям, сапожники прибегали к такому ухищрению: между стелькой и подметкой закладывали сухую бересту, и сапоги начинали скрипеть (Засосов, Пызин 1991: 105).
Пощеголять обувью «со скрипом» могли и женщины — зажиточные крестьянки и городская прислуга. Вот как колоритно описал публицист Иван Кокорев праздничный наряд московской кухарки середины XIX века «при добрых господах»:
…новое ситцевое платье резко бросается в глаза яркостью цветов и пестротою узоров; на плечах, сверх платка, обнимающего шею, накинута удивительная красная или голубая шаль, такого ослепительного цвета, какой только может произвесть искусство купавинских фабрикантов, шаль, которую и можно встретить единственно на кухарках; а что за башмаки у Акулины Ивановны! Козловые, со скрипом, который слышен издалека, деланы на заказ, заплачены три четвертака и просторны до того, что надевай хоть три пары чулок, а в них еще найдется место для ножки какой-нибудь барышни, вскормленной на булочках и сливках. Такие башмаки и шьются только для одной Акулины Ивановны с подругами и составляют предмет тайной зависти для многих подмосковных «умниц», которые щеголяют в котах с красною оторочкой и с медными подковками (Кокорев 1849).
Обувь «со скрипом» как атрибут простонародного выходного наряда держалась в культурной памяти долго — десятилетия после того, как сама практика вышла из обихода.
