Он постучал палкой по мостовой и спросил: «А там, внизу, кто-нибудь лежит? Кто-то тут похоронен? Или хоронят только на кладбище?» Таким образом, его занимают как загадки жизни, так и тайны смерти.
По возвращении домой я заметил в передней коробку, а Ганс сказал: «Ханна ездила с нами в Гмунден в такой коробке. Каждый раз, когда мы ездили в Гмунден, ее везли в коробке. Ты что, снова мне не веришь, папа? Прошу, поверь, так все и было. Мы взяли большой ящик, полный детей, они сидели в ванне. (Он имел в виду упаковку из-под ванны.) Я сам их посадил туда. Честное слово, я хорошо это помню»[167].
Я заставил его повторить этот рассказ, чтобы записать в точности.
Что должна была означать эта бессмыслица, которую мальчик столь настойчиво повторял? На самом деле это вовсе не бессмыслица, а пародия – это месть Ганса отцу. Она должна означать приблизительно следующее: раз ты упорно думаешь, что я могу поверить в аиста, который в октябре будто бы принес Ханну, хотя я уже летом, когда мы уехали в Гмунден, заметил у матери большой живот, то я могу требовать, чтобы и ты верил моим вымыслам. Ведь что может скрываться за утверждением Ганса, будто бы Ханна уже прошлым летом ездила в коробке в Гмунден, как не осведомленность о беременности матери? А его рассуждения по поводу такой же поездки в следующем году отражают обычный способ, каким бессознательные мысли из прошлого проникают в сознание; или же он располагает некими особыми основаниями считать, что к ближайшей летней поездке мать опять будет беременна, и он опасается этого. Заодно мы узнаем, что именно испортило ему поездку в Гмунден, – это видно из его второй фантазии.
«Позже я спросил его, как, собственно говоря, Ханна очутилась в маминой постели после рождения».
Тут Ганс получает, что называется, возможность развернуться и вдосталь «подразнить» отца.
