Очерки русской смуты полностью

Умеренные партии[129] принимали конституционную монархию, о чем говорили параграфы их программ или заставляла догадываться формула «непредрешения государственного строя». Но – монархию разных толков. Так, Балашов признавал двухпалатную систему, но «без всеобщего избирательного права»; Пуришкевич допускал конституцию и все «свободы», причем, однако, в его программе все социалистические партии объявлялись «антигосударственными», народному просвещению придавался характер «церковно-государственный», и даже кинематограф объявлялся государственной регалией…

Все эти партии стояли на почве всемерной поддержки Добровольческой армии и в известной – большей или меньшей – оппозиции к власти. Вначале правая оппозиция ограничивалась критикой, потом противополагала и мне и моей деятельности определенное лицо и определенный политический курс.

Партийной прессы в этом секторе, за исключением органов Шульгина[130], не было. В Ростове выходила еще газета Б. Суворина «Вечернее время» – правая, беспартийная, отличавшаяся неожиданным подчас подходом к вопросам государственного строительства. Но относилась она с трогательной любовью к Армии, пламенно защищая ее от всех ее врагов, и читалась офицерством весьма охотно.

Среди умеренных правых партий также делались неоднократные попытки к взаимному объединению, к созданию «Русского национального блока». Главным инициатором являлась наиболее деятельная и, пожалуй, наиболее распространенная организация – «Союз русских национальных общин». Во главе ее стояли некие И. А. Корвацкий[131] («старейшина») и Н. Г. Панченко[132] (заведующий пропагандой Союза). Занесенный из Малороссии, Союз обосновался в Ростове и к осени 1919 г. имел 10 общин в важнейших городах Юга и несколько ячеек. Его идея, по словам руководителя, заключалась в том, чтобы «связать русский национализм с радикальной прогрессивностью». Его пути намечены были через приходы, союзы землевладельцев, сельских учителей[133] и «национальную», свободную от «инородческого» капитала и участия кооперацию.

Главное – церковные приходы. Возникшая еще в 1905 г. мысль, что приход должен выйти из ограниченного круга религиозных интересов на арену политической борьбы, вновь возбудила живейший интерес в самых разнообразных кругах. Оживилась Церковь. Но в то время, как несколько талантливых проповедников с амвона и с кафедры собраний стали сеять духовно-нравственные начала и будить в народе национальное чувство, другие, не менее вдохновенные пастыри сеяли чистейшую демагогию и политическую нетерпимость. Поэтому-то Высш. церк. управл., и в особенности архиепископ Донской Митрофаний, отнеслось с большой осторожностью к этому вопросу, учитывая возможность появления новых Илиодоров… В конце концов, однако, Высш. церк. управл. должно было уступить общественным настроениям и допустить «публичные выступления отдельных священнослужителей на общественно-политические темы, но, во всяком случае, вне храма, под их личной ответственностью».

В приходе правая общественность видела новую базу для восстановления народной и государственной жизни, и потому в Союзе русск. нац. общин, предвосхитившем эту идею, сошлись неожиданно элементы политически разнородные: Н. Н. Львов и проф. Н. Н. Алексеев (члены центр. сов.) связывали его с Сов. гос. об.; В. М. Скворцов[134] (член сов.) своим единомыслием и соучастием тесно переплетал его с «Братств. жив. Креста»; прис. пов. Измайлов[135], наиболее активный член ростовской общины, мрачно правый, протягивал от Союза крепкие нити к «Русскому собранию» и погромному листку «В Москву». Наконец, через ген. Батюшина – товарища председателя Совета и секретного сотрудника Освага – Союз искал покровительства и средств в Военном управлении и в Отд. пропаганды Особ. совещания.

Приход оказался на распутье и мог стать не самодовлеющей силой, а орудием самой неожиданной политической комбинации.

Съезд представителей умеренных партий[136] 14 июля в Ессентуках не привел к объединению их: под тем благовидным предлогом, что устав Нац. общин еще не разработан, вопрос о создании блока был отложен. Но те диспуты, которые происходили в закрытых заседаниях, история прохождения в дальнейшем «прогрессивных» статей программы и интимные заявления руководителей Союза обличали в нем две, по крайней мере, ипостаси и резкую разницу между нутром и видимостью.